Старший инспектор повидал немало квебекцев, подобных Пино. Жилистые мужчины и женщины, рожденные для присмотра за фермой, лесом, животными и самими собой. Сильные, крепкие, самодостаточные. Племя, ныне почти вытесненное изнеженными горожанами.
К счастью, людей вроде Андре Пино это не волновало. А если и волновало, то они поскальзывались на льду так, что с ними падал и горожанин.
– Вы помните пятерняшек? – спросил Гамаш и положил пакет со льдом на стол.
– Забыть их трудно, но я видел-то их всего ничего. Они жили в парке аттракционов – правительство построило его для них в Монреале. Но они приезжали на Рождество и на недельку-другую летом.
– Наверное, здорово, когда у тебя есть свои собственные местные знаменитости.
– Пожалуй. Правда, никто не считал их местными. В городе продавались сувениры от пятерняшек Уэлле, их именами называли мотели и кафе. Столовая «Пятерняшка» и всякое такое. Но местными они быть перестали. Совсем.
– А друзья у них были? Соседские ребята, с которыми они гуляли?
– Гуляли? – усмехнулся Пино. – Девочки не гуляли. Они жили по расписанию. На них посмотришь – настоящие английские принцессы.
– Значит, никаких друзей?
– Только те, которым киношники платили для съемок.
– А девочки знали?
– Что их друзей покупают? Вероятно.
Гамаш вспомнил, что говорила Мирна о Констанс. Что той не хватало общества. Не сестер – они-то всегда рядом, – а хотя бы одного друга, которого не нужно покупать. Даже Мирне Констанс платила за сеансы. Правда, потом Констанс перестала платить, а Мирна ее не бросила.
– И какие они были?
– Нормальные, по-моему. Держались друг за дружку.
– Заносчивые? – спросил Гамаш.
Пино заерзал на стуле:
– Не могу сказать.
– Вам они нравились?
Этот вопрос привел Пино в замешательство.
– Вы, вероятно, были ровесниками… – попробовал еще раз Гамаш.
– Я чуть помладше. – Пино усмехнулся. – Я не такой старый, как может показаться.
– Вы с ними играли?
– В хоккей иногда. Когда девочки приезжали зимой на Рождество, Исидор подбирал команду. Все хотели быть Ракетой Ришаром[60], – сказал Пино. – Даже девочки.
Гамаш заметил в нем небольшую перемену.
– Вы ведь любили Исидора, да?
Андре хмыкнул:
– Он был такая бестия. Его словно из земли вытащили, как здоровенный грязный старый пень. Ручищи громадные.
Пино положил собственные немалые руки на стол, посмотрел на них и улыбнулся. Как и у Исидора, улыбка у него была щербатой, но искренней. Он покачал головой:
– Неразговорчивый был. Удивлюсь, если насчитаю, что за последние десять лет он сказал мне больше пяти слов.
– Насколько я понимаю, вы жили с ним.
– Кто вам сказал?
– Приходской священник.
– Антуан? Вот ведь старая кумушка, всегда сплетничает. Он и мальчишкой таким же был. Играл вратарем, знаете ли. Из-за лени – чтобы не бегать. Сидел в воротах, как паук в паутине. У нас от него мурашки по коже бегали. А теперь заправляет в той церкви и дерет с туристов денежки за показ места, где крестили пятерняшек. Даже могилу Уэлле им показывает. Правда, теперь-то мало кто ими интересуется.
– Они так и не приезжали навестить отца, когда повзрослели?
– Антуан и об этом вам рассказал?
Гамаш кивнул.
– Что ж, он прав. Но все было нормально. Мы с Исидором вполне справлялись. Он, знаете ли, в день своей смерти корову доил. Ему почти девяносто стукнуло, и он прямо там и скопытился. – Пино рассмеялся, поняв, что сказал. – Скопытился у коровьих копыт. – Он отхлебнул пива и улыбнулся. – Надеюсь, долголетие у нас семейное. Я бы тоже хотел так помереть.
Он оглядел маленькую аккуратную кухню и вспомнил, где находится. И как, скорее всего, умрет. Хотя Гамаш подозревал, что скопытиться у коровьих копыт не так забавно, как может показаться.
– Вы помогали ему на ферме? – спросил Гамаш.
Пино кивнул:
– А еще наводил чистоту и готовил. Исидор неплохо управлялся со всякими уличными работами, а в доме убираться ненавидел. Но любил, чтобы был порядок.
Гамаш уже успел понять, что Андре Пино тоже привержен порядку. Ему стало любопытно, сказались ли тут годы жизни с Исидором, или же аккуратность свойственна Андре от природы.
– К счастью для меня, он больше всего любил консервированные макароны. Такие в виде буковок. И хот-доги. А по вечерам мы играли в карты или сидели на крыльце.
– Но не разговаривали?
– Ни словечка. Он смотрел на поле. И я тоже. Иногда я уезжал в городок выпить в баре, а когда возвращался, он все там же и сидел.
– О чем же он думал?
Пино вытянул губы и взглянул в окно. Видеть там было нечего, кроме голой кирпичной стены соседнего дома.
– Он думал о девочках. – Андре снова перевел взгляд на Гамаша. – Самый счастливый день в его жизни – день их рождения, но, пожалуй, он так и не оправился от того шока.
Гамаш вспомнил фотографию молодого Исидора Уэлле, который полными ужаса глазами смотрит на пятерых своих дочерей, завернутых в простыни, тряпки и грязные полотенца.
Да, это было потрясение.
