— Это хорошо… — сказала она уже совсем сонно. — И почему это денег всегда не хватает? Куда они деваются?
— Я попытаюсь увидеть ответ во сне, — сказал я и стал подниматься с поля битвы.
— Ты куда?
— Спи. А мне сейчас не помешает хорошая медитация. Думаю, я снова имею право говорить — с теми, кто откликается.
— Ага, — согласилась она уже сквозь сон. — Имеешь, наверное.
И вот я снова…
Поднимаюсь по крутому склону, не щадя локтей и коленок. Во плоти никогда бы не отважился на такое. Первый слой облаков остался далеко внизу, сейчас предстоит пробиться через второй сквозь густой туман, в котором не различаешь даже собственных пальцев, судорожно вцепляющихся в малейшие неровности стены, теперь уже почти вертикальной. Но миную второй слой неожиданно быстро. Вот и вершина. Пятачок, на котором устоять можно, но растянуться, чтобы отдохнуть, никак не удастся, но сюда поднимаются не для отдыха. Над головой — густая, темная синева и пристальные, немерцающие звезды. Как и тогда — нет ветра, штилевой воздух кажется непроницаемым, как сама скала. Но это меня радует: благоприятный признак. Намек на то, что я, возможно, добирался сюда и не зря. Потому что перед тем, как начать этот подъем, я ведь постарался вернуться к себе — тому, каким был перед началом путешествия по кольцу уракары, к себе — не убегающему, не убивающему, не обманывающему, не стремящемуся побольше заработать…
Теперь — последний этап: полет.
Облака, пик, сама планета — все остается далеко. Уношусь ввысь. Хотя теперь это уже не высь, неопределенное направление.
— А, ты вернулся наконец?
— Прости, — смиренно отвечаю я. — Мне снова стало необходимо если не увидеть тебя, то хотя бы услышать. И сказать: я выполнил то, что ты поручал мне.
— Это ты прости меня. Потому что этим я нанес тебе немалый урон. За это время ты не продвинулся ни на шаг. Но, поверь, просто не было другого выхода. Иначе откатился бы назад и весь твой мир.
— Я понимаю. И я не в…
Но он, как это иногда с ним бывает, меня не слушал:
— Что ждало бы вас? Снова, как это уже бывало, — потеря ценностей истинных и погоня за мишурой. Забвение духа. Внешний лоск — и внутренняя дикость. Бегом за Армагом. Но их уже ни один, даже самый продвинутый, спасти не возьмется, Теллус же уже встал, казалось, на верный путь — и снова такая угроза… Я виноват перед тобой, но перед миром — прав. И ты тоже прав. Чего ты хочешь просить у меня?
— Ничего. Просто — услышать… то, что ты сказал.
— Тогда помолчи.
А я и сам не решился бы сказать еще что-нибудь.
— Говорят о вечности, — слышу через какое-то время (тут его течение не ощущается). — И о конце света. Он будет, будет. Очередной. Но и после него возникнет цивилизация; и сейчас, может быть, решается — кто положит ей начало. Однако до этого, может быть, еще очень долго. По счету жизни.
Я не решаюсь спросить. Но после паузы он говорит и сам:
— Это не первое творение. Но еще неясно — будет ли последнее. Возможности множатся, я вижу все больше… Снова пауза. И наконец:
— Не забываю об отмеченных. Но двигайтесь, двигайтесь. Смысл этого творения — в развитии. А я увижу. Мы — те, кто тут, — все увидим. Что еще? Хорошо, что ты не очень переходил границы…
Так и не закончив, совсем как в предыдущий раз, он ушел — я сразу почувствовал, что он оказался вне моего восприятия.
Пора возвращаться. Наверное, на этом все. Пока.
И вдруг я скис.
Мне оставалось дописать две, ну от силы три страницы, чтобы закончить отчет. И тут я почувствовал, что больше не в состоянии выжать из себя ни слова, связать самую простую мысль, сделать элементарнейший вывод. Все. Конец. Вместо головы на моих плечах оказался воздушный шарик, к тому же надутый не гелием и даже не воздухом, каким все привыкли дышать, но какой-то дрянной газовой смесью, дурно пахнущей к тому же. Как на свалке.
Я еще посидел за столом, опустив голову на грудь и уронив руки. Кажется, ожидал, что пройдет минута-другая — и все опять придет в норму. Не приходило. Мозг завис, как это бывает с компьютерами. Но перезагрузить его было куда труднее. Потому что и мой мик, микробиокомпьютер, занимающий в голове очень мало места и приносящий очень большую пользу, отказал вместе со всей прочей начинкой черепной полости. Похоже было, что с коры больших полушарий разом исчезли все извилины и поверхностью они стали похожи на подготовленный к игре футбольный мяч. К счастью (или наоборот), поблизости не оставалось никого, кто мог бы наподдать ему бутсой. Но это служило слабым утешением.
Я взглянул на прерванный на полуслове текст, что светился на дисплее большой железки, на которой я стряпал свой опус. Не знаю, какую цель это движение преследовало: закрыть? стереть? Сработал, однако, привычный рефлекс, и я скомандовал сохранение. Ну, прекрасно. А дальше что?
