Было начало июня. За годы моего варненского житья июнь впервые выдался теплым и без дождей. Мама сказала бы на это, что господь бог наконец-то вспомнил о людях второго и третьего сорта, которые, известное дело, получают отпуска не в июле и августе, а в лучшем случае в мае-июне. В этом году начало лета было сухим, строительство шло довольно быстро, и я радовалась — сумею уложиться в установленные сроки, не опозорюсь ни перед Николаем, ни перед управлением: ведь начальство не скрывало своих колебаний, утверждая такую скромную персону на столь ответственный пост. После встречи с Николаем я чувствовала себя окрыленной: раньше никто не верил в то, что красивая женщина может быть умной. В институте, особенно на последних двух курсах, я говорила некоторым преподавателям, что хотела бы заниматься научной работой, но попытки мои успехом не увенчались. Мичев, временно заведовавший кафедрой мостов, заявил мне прямо, что это не женское дело. Про него рассказывали, что несколько лет назад он заставлял девушек писать ему расписки в том, что они никогда не будут строить мостов, и только после этого допускал к экзамену. И все же он поступил порядочнее других, которые восприняли мои поползновения как прямой или косвенный намек на возможность интимной консультации. Такое же отношение встречала я и позже, на строительстве шоссе в северной Болгарии, и даже здесь, хотя стала уже техническим руководителем. Последним потерпевшим был Генов.
Когда однажды вечером в дверь моей скромной, почти студенческой квартирки постучали, я не удивилась, потому что здесь, под самой крышей, живут такие же неоседлые, как я, и мы вкупе образуем нечто вроде небольшой, но не лишенной внутренних катаклизмов коммуны. Если не принимать во внимание стычки из-за дежурства (уборка общего коридора и санузла) и из-за других проблем того же рода, можно сказать, что нашей артели бродяг свойствен дух общей собственности на все имущество, особенно на рюмки, пепельницы, сахарницы, ложки и вилки, книги, граммофонные пластинки, утюги, электроплитки и разные другие предметы домашнего обихода. Причина коренится в том факте, что это общее, сближающее и разделяющее нас имущество собиралось в течение достаточно долгого времени, путешествовало из комнаты в комнату при общих сборах или одалживалось на вечер, но потом не возвращалось; уезжал один и оставлял свое «хозяйство», приезжал другой, его собственность тоже пускалась в общий круговорот. Время от времени кто-нибудь из уезжающих начинал претендовать на какую-то вещь, но тогда остальные так дружно ополчались против его мещанских поползновений, что он тут же сникал, отказываясь от каких бы то ни было исков в надежде спасти хоть какую-то малость.
Случаются баталии из-за любовников как мужского, так и женского пола, здесь право собственности определить еще труднее, и военные действия заканчиваются по-разному: то услышишь истерику, то увидишь, как две «дамы» вцепились друг другу в волосы, то кулачный бой; иногда «артель» даже запрещала вход на чердак какому-нибудь женатику или слишком бойкой девице, а то и несовершеннолетней красотке, приехавшей из села в Варну «за приключением». Наша верхотура — это вам не романтическая мансарда. Покоя никакого: все время ты кому-то нужен, кто-то приходит сообщить новость, показать обновку (чаще всего модную ерунду, которую привозят из загранки моряки) или просто поболтать, посмотреть телевизор. Этим, видно, компенсируется отсутствие семейного очага, и мы до такой степени знаем имущественный ценз друг друга, умственные, физические и всякие другие особенности каждого, что чувствуем себя везде как дома и не удивляемся, если в самый неподходящий момент вдруг кто-то войдет, не постучав, и скажет: «Дай сахарку». Лишь покажешь рукой, где взять, а пришедший и без тебя знает, что где лежит, и спокойно берет что нужно. Вначале я пыталась протестовать против того, чтобы каждый совал свой нос в мой личный мир, но оказалось, что перебороть установившиеся традиции никаких сил не хватит, и я сдалась.
Так что я не удивилась стуку в дверь, удивилась другому — на пороге стоял Генов.
— Д-добрый вечер… Принимаете гостей, товарищ Донева? — сделал он жалкую попытку улыбнуться. Если бы Генов не был так комичен в роли прелюбодея, я бы, конечно, выставила его тотчас же. За восемь лет работы какие только ко мне не лезли, научилась распознавать по первому же их слову. Но тогда я еще не свыклась со своим положением руководителя объекта, и это, безусловно, повлияло на мое стремление не опуститься до грубости, держаться в рамках приличия.
— Добрый вечер, — ответила я сдержанно, но все же довольно любезно. — Чем обязана такой чести?
— Что вы, что вы, — раболепно начал он. — Это для меня честь прийти к вам… Честь, кхе, кхе, иметь вас в своем подчинении… Ведь это я отстоял вас… Тодоров, знаете ли, был против, но я…
Смущение его начало проходить, едва он заговорил о моем назначении. Я указала ему на табуретку у стола, он сел, достал бутылку и слегка дрожащими руками начал открывать ее.
