Не знаю… Но в тот день милый мой Жожо несся к Варне, как вихрь, впервые оправдав свое прозвище: Жожо Неудержимый. Я сумела обуздать его лишь в городе. Здесь в послеобеденные часы движение кошмарное. Мы чудом пробрались к дому, с ходу, будто майский жук на излете, врезались в тротуар, я хлопнула дверцей, замок на сей раз защелкнулся сразу, и на прощанье я похлопала Жожо по фаре:
— Спасибо, Жожо! Молодец, парень!
Ванная, слава богу, оказалась свободной. Мгновенно сбросив с себя одежду и напевая, я сунулась под холодный душ. Какое блаженство! Подставила лицо под струи воды, подняла вверх руки и отдалась ласке прохладного потока. Казалось, капельки воды покрывают бесчисленными трепетными поцелуями мое тело, напрягшееся, как натянутая струна, жаждущая прикосновения музыканта. Господи, я уже и забыла, что такое любовь!
Надела свое любимое кипрское платье из трикотажа, скромное, элегантное, в нем я кажусь тоньше и выше, к тому же оно гармонирует со светло-соломенным цветом моих волос и с туфлями вишневого лака, которые дошли до меня неведомыми путями моряцко-парикмахерской подвально-чердачной торговли.
Когда одета хорошо, то чувствуешь себя увереннее, настроение поднимается, и я без зависти смотрю на двадцатилетних девиц, потому что мужские взгляды чаще останавливаются на мне, а не на них. В такие минуты не жалею, что все еще не замужем. Ведь мои сокурсницы, обзаведшиеся семьями, уже все стали тетками — раздобрели, опустились, ни интеллектуальных, ни духовных запросов. Дети, кухня, свекор и свекровь, соленья на зиму, волнения по поводу завещания дома… Слава богу, что я от всего этого пока избавлена!
Правда, иногда бывает жутко тоскливо, особенно в традиционные семейные праздники, в которые я остаюсь одна или оказываюсь в компании случайных людей, с которыми меня фактически ничто не связывает. В моем родном краю на Новый год и в сочельник обязательно устраивается семейный ужин; по традиции подают бобы, компот, чернослив, чеснок, чабрец, орехи, питу[22] с запеченной ягодкой кизила или монеткой. Помню, как дед кадил ладаном, благословляя трапезу, и желал всем, чтобы новый год был счастливее старого. А сколько радости было, когда именно тебе доставался кусок с монеткой! Пока маленькой была я, он почему-то всегда выпадал мне, потом стал доставаться брату, теперь кому-нибудь из его детей: он женился сразу после службы в армии, и жена его родила близнецов. Она из породы полугородских-полусельских женушек, прямо рожденных для детей, кухни, солений-варений, и, кажется, изо всех сил давит на брата, чтобы тот постарался переписать дом на себя. На меня она смотрит как на отрезанный ломоть, и каждый раз, когда мне случается приехать домой на пару дней, она и не пытается скрыть, что присутствие мое нежелательно. Брат же — кроткая дева Мария. Жена совсем прибрала его к рукам, а старики, видно, боятся портить с ней отношения, надеясь, что та будет заботиться о них, когда они станут немощными. Не знаю, как в других краях, а у нас девушкам рассчитывать не на что: родители стараются, чтобы все перешло к сыну. Дело не в имуществе, ничего мне от них не надо, но хоть бы не позволяли этой клушке вести себя со мной как с навязчивым гостем, когда я приезжаю в свой родной дом. Из-за этого уже почти два года дома не была. Иногда мать или отец приезжают в Варну, в окружную больницу, тогда видимся. И все же так грустно, когда вспоминается Провадия… Наверное, потому, что я лишена маленькой, элементарной радости — знать, что на земном шаре есть место, где тебя всегда ждут и всегда тебе рады, есть хоть крошечный кусочек своей собственной земли. До меня начал постепенно доходить смысл изречения: мой дом — моя крепость. Без такой опоры трудно живется. Не в чисто бытовом плане — ведь я давно скитаюсь по квартирам: учеба в строительном техникуме, потом в институте, работа по распределению, здесь вот уже пять лет… Привыкла. Тяготит другое: я не надеюсь уже иметь свою крепость. А если так, то какая разница — Варна или не Варна — все едино…
