По мере того как уходили годы, он все отчетливее ощущал жгучую неудовлетворенность, желание изменить свою жизнь не давало покоя, сотни планов и комбинаций роились в голове, пока он крутил баранку. И он решил: в лепешку расшибется, но не останется весь век таксистом, не будет прозябать на пыльных улочках окраины, в глинобитном домишке. Он жаждал пробить себе дорогу и быть первым, первым в большом и заманчивом мире, где живут уверенные в себе, элегантные люди, которые разъезжают в машинах французских марок и полеживают в шезлонгах на собственных дачах в Симеонове. Он должен сделать этот бешеный рывок вперед, туда, откуда люди возвращаются довольные, спокойные, с властным взглядом и небрежными манерами… В жизни надо быть среди победителей, чего бы это ни стоило, ему для этого хватит сил. Молодость, стальная мускулатура, воля к победе, смелость — все на его стороне.
Автогонки были трамплином ко всему, к чему он стремился, ревущие гоночные машины вознесут его на вершину, выведут в широкий мир, на бешеные трассы Европы, и Америки, к пьедесталу победителя, к настоящей жизни. Он должен стать участником авторалли, иного средства для него нет.
Однако, чтобы тебя заметили, допустили к соревнованиям, надо иметь машину. Без машины он ноль без палочки, без машины ему никогда не вырваться из теперешней жизни, и он раздобудет ее! Можно получить машину в каком-нибудь спортклубе, все равно в каком, но как туда попасть?
На десятый день после начала съемок он вез в городок задержавшуюся на съемочной площадке Марию, ассистента режиссера. На одном из поворотов, который он взял на двух колесах, ее бросило к нему в объятия, и она сказала:
— Алло, Фитипалди, потише. Разобьемся.
Он посмотрел на нее и с улыбкой извинился. А Мария поправила волосы, осторожно обняла его и проговорила:
— Только не зажмуривайся.
И поцеловала так, что он не выдержал, резко крутанул руль, машина на полной скорости перемахнула через кювет, с треском врезалась в кукурузное поле и исчезла в зарослях.
Он тонул в ее волосах, ощущая жаркое, гибкое тело и губы, которые душили его. В ней было столько нежности и неожиданной силы, столько яростной пылкости, что кукурузные стебли переворачивались и кружились в красноватой дымке заката. А вместе с ними кружился и таял он сам.
Она продолжала называть его Фитипалди и потом, когда они встречались у реки или среди подсолнухов или ужинали в какой-нибудь придорожной закусочной, а затем вдруг сворачивали с дороги туда, куда она крутанет руль, и тонули среди темных очертаний деревьев, в глубоких бороздах убранного поля, покрытого золой сожженной стерни.
Он случайно узнал, что объединение, где директорствует ее отец, имеет свою команду гонщиков, которая принимает участие в крупных авторалли. Ему случалось прежде видеть членов этой команды — в оранжевых куртках, с яркими цифрами на скоростных машинах. И он увидел себя в такой же куртке, в машине с эмблемой. Оставалось только, чтобы Мария это устроила, помогла. Мария, Мария…
Мария шла небрежной, мягкой походкой, ощущая при каждом шаге пружинистую гибкость своего тела. Сухая трава приятно щекотала ступни, она успокаивалась, словно бы растворялась в воздухе после напряженного дня. Спустившись к реке, она скинула белую каемчатую рубаху, всей кожей почувствовала жаркое движение воздуха, взглянула на свою грудь, расстегнула на джинсах молнию и вскоре уже плыла на спине, отдавшись течению, закрыв глаза и раскинув в стороны руки. Потом, набрав побольше воздуха, нырнула.
Сквозь зеленоватые пласты воды она видела свои ноги — стройные, загорелые, изгибающиеся с неторопливой грацией.
Она знала, что хороша собой.
Поняла это еще в пятнадцать лет по долгим мужским взглядам, провожавшим ее в трамвае и на улице, по тому, как держались с ней соученики, по их отчаянным попыткам подружиться, привлечь ее внимание.
Первым, кто сказал ей, что она красива, был Мартинов.
К отцу регулярно приходили играть в покер несколько приятелей, архитектор Мартинов был одним из них. Сидели за картами подолгу, с вечера до полудня, и так год за годом. Однажды Мартинов пришел, как обычно, но других партнеров не застал, они позвонили, что придут позже. Отец повез мать на очередную вечеринку к ее подружке Михайловой, сказал, что скоро вернется. Мария с Мартиновым остались в гостиной вдвоем. Она угостила его виски, они пили, болтали о всякой всячине. Когда Мария налила себе второй стакан, он улыбнулся, удивленно посмотрел на нее каким-то новым взглядом и сказал:
— А знаешь, ты просто красавица. Когда это ты успела вырасти? Сколько тебе уже?
За несколько месяцев до того вечера ей исполнилось пятнадцать. Но когда она металась в его руках и задыхалась от его поцелуев, она забыла и сколько ей лет, и все на свете. Его зеленые молодые глаза улыбались, ей хотелось убежать, оттолкнуть его, а руки сами обвивали его шею, ерошили его волосы, и прозвеневший у входной двери звонок донесся, казалось, из какого-то другого, надземного мира.
Они встречались с Мартиновым полгода.
