Мальчишки в те годы этими вещами не интересовались, они носились по улицам, лазали по садам, катались в теплушках от центрального вокзала до товарной станции и обратно, гоняли до упаду в футбол, дрались, барахтались в пруду.
В школу его отправили силой, он не хотел идти. С учением дело не ладилось, не хватало терпения корпеть над учебниками, а в классе он чувствовал себя арестантом. Школьные воспоминания представляли собой череду расквашенных носов и разбитых окон, бесконечных объяснений с учителями; дома — выволочки, в школе — скандалы, низкий балл по поведению. Потом пошли танцульки, свиданки, раскаленные кирпичные фабрички, где он подрабатывал в каникулы.
Так жизнь и текла. Честолюбивый, тщеславный, среди, ребят во всем первый, он привык, чтобы ему подчинялись, боялись отчаянной его смелости и безрассудства, но, впрочем, дорожил дружбой и ради друзей был готов на все.
Когда ему исполнилось шестнадцать, стало ясно, что дальше торчать в школе бессмысленно, и он поступил на завод.
К заводу он привыкал с трудом.
Здесь положение человека определялось иными законами, властолюбие и кулаки не помогали, и он впервые вынужден был приноравливаться к установленному порядку, вдобавок установленному не им. Внутренне он так с этим порядком и не примирился, надо было либо соблюдать его, либо уходить с завода. Завод мог спокойно без него обойтись, а вот он — не больно-то, и такое было с ним впервые.
Он остался, но привыкал ко всему с трудом — к дисциплине, к восьмичасовому стоянию за станком, к бездельникам в синих халатах, которые весь день знай прохаживаются по цеху только потому, что больше проучились, к разглагольствованиям начальника цеха о сознательности. Толкует о сознательности, а сам подсовывает левую работенку дяде Минчо, лучшему в цехе токарю, и денежки они потом делят между собой…
И неизвестно, как бы пошла его жизнь дальше, не познакомься он с Еленой, своей будущей женой. Она сидела в кабинке крана высоко у него над головой, улыбалась и бойко отшучивалась от заигрывавших с ней парней. Скудные солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь стеклянную крышу, как-то по-особому освещали ее лицо, и она была похожа на ангела с бабушкиной иконы, что висела у них в кухне. Однажды в обеденный перерыв он сказал ей об этом.
— Ты что — того? — Елена покатилась со смеху. — На ангела?
На следующий день он принес ей эту икону.
Благодаря Елене он помягчел, сдружился со многими в цехе, стал выдержанней, спокойней, и работа на заводе стала ему казаться вполне терпимой, даже подходящей. Елена предостерегла его от нескольких глупостей, которые обошлись бы ему в три-четыре года жизни, он вовремя отошел от одной компании, которая вскоре в полном составе угодила в кутузку за хищение запчастей.
Ему нравилось быть в обществе этой худенькой черноглазой девушки, чувствовать ее молчаливое доверие — впервые в жизни кто-то поверил в него. С Еленой он становился естественным, все было просто, свободно и спокойно.
Два года они встречались, потом решили расписаться.
Жить стали у Елены, вместе с ее больной матерью, о которой Елена заботилась, как о малом ребенке. Дом был глинобитный, построенный еще перед войной, с одной-единственной комнатенкой, которую заняли они с Еленой. В кухне лежала мать — тихо, недвижно лежала, целыми днями одна. Она была парализованная.
Жизнь Милко потекла, как у всех: утром вместе шли на работу, обедали в столовке, после работы жена бежала на рынок, набивала сумки продуктами и спешила домой. Готовила ужин, стряпала матери еду на завтра и садилась за учебники — она училась в вечернем техникуме. Учиться было трудно, вся в хлопотах по дому, в заботах о муже и матери, падая с ног от усталости, она набиралась знаний медленно, капля за каплей, как трудолюбивая пчелка собирает мед.
А Милко наведывался к старым своим дружкам, в пивной «Македония» выпивали по рюмочке, говорили о футбольных матчах, об игроках, о работе… Потом он шел домой, они с Еленой ужинали, смотрели телевизор, и наступала ночь со скрипучей железной кроватью и заглядывающей в окно виноградной лозой.
Иногда бывали в кино, реже — в театре, по субботам Милко ходил на футбол…
Сначала эта жизнь ему нравилась, он погрузился в ее покой и мелкие заботы, оштукатурил дом, сменил позеленевшую от времени черепицу, которая перестала защищать от дождя, поставил новый забор, вечером ходил встречать Елену из техникума…
Но время наматывало свою невидимую пряжу на его дни, они как две капли воды походили один на другой, и ему стало казаться, что это не дни, недели и месяцы, а один долгий, нескончаемый день.
