Последнее относится ко мне. Таким меня считают. Возможно, так оно и есть на самом деле.
Матей улыбнулся.
— Мы с ним знакомы, — сказал он.
Я задал себе вопрос: зачем он нарушает правила игры? Не стоило ему говорить, что мы знаем друг друга, и тогда он имел бы возможность получать от меня сведения, и никто не знал бы, от кого он их получает. А то взял да и ляпнул: «Мы с ним знакомы». Мои дорогие коллеги посмотрели в мою сторону и подумали: теперь по милости этого субчика не очень-то подступишься к Василеву — наш пострел везде поспел.
Думаю, пора сказать что-нибудь в собственную защиту. Действительно ли я ничтожество, всегда ли им бываю или время от времени, по необходимости или просто так, без всякой к тому надобности? Не знаю, человеку трудно судить о себе самом. Уверен лишь, что я ничего не делал для того, чтобы доказать обратное. Но второе обвинение меня задевает больше: «Он со всеми на дружеской ноге». Задевает потому, что оно в какой-то степени верно. Я в приятельских отношениях с людьми самыми различными, даже с антиподами. Но тот факт, что они недолюбливают друг друга, не дает мне права отдавать кому-то из них предпочтение. Отсюда возникает ощущение неполноты. Например, неполноты в дружбе, которую я дарю и которую дарят мне. В известной степени я — друг. Мой девиз — «я с тобой, но не твой; я с вами, но не ваш». И поскольку люди это чувствуют, то дают мне меньше, чем я жду от них; и тогда я ищу новых знакомств, но и тут не отступаю от своего принципа — точно так же, как и они в своем отношении ко мне. Это какой-то порочный круг, в котором я верчусь. Суть же этой печальной истины состоит в том, что я мало даю и ровно столько же получаю взамен. Мне следует сократить число своих друзей, но я боюсь ошибиться в выборе и оттолкнуть от себя тех, кто мне более близок. И почему, скажите, я должен во имя дружбы вставать на чью-то сторону? А нельзя ли обойтись без подобных обязательств? В свою защиту скажу лишь одно: я никогда не был двуличен. Ведь главное это, а не то, являюсь ли я всеобщим приятелем. Да, я честен со всеми, но следует признать, что всегда избегаю делать выбор, вставать на сторону того или другого, даже если оба они мои друзья и враждуют между собой. У меня есть право не принимать точку зрения ни первого, ни второго, потому что у меня собственный взгляд на вещи, хотя, возможно, это только мне кажется. Я постоянно спрашиваю себя: почему я должен во всем соглашаться с кем-то, дабы завоевать его дружбу? На чьей стороне правда? Знающих меру или бескомпромиссных? Может ли человек, не занимая крайней позиции, иметь друзей? Вы ответите: это твое личное дело. И будете действительно правы. Но я хочу оставаться другом и Кирилла, и Петра, независимо от того, что между собой они — враги. Как я могу знать, кто из них прав, и как я могу отбросить неправого, во имя того чтобы остаться в приятельских отношениях с тем, кто держит в руках знамя истины? Короче говоря, почему от меня требуют, чтобы я был судьей, в то время как я желаю быть другом? И если все-таки придется выбирать, именно другом хочу я быть прежде, а уж потом, если это потребуется, — судьей. Но сначала — доверие, дружба, а уж потом — отчуждение и осуждение.
— Итак, дорогие коллеги… — Последовала продолжительная пауза. — Меня ждут дела, а вам нужно отдыхать, поскольку завтра рабочий день.
Мирков собрал портфель, поправил подтяжки на мешковатых брюках, и его короткие толстые ножки куда-то направились. Наверно, в плановую комиссию — он решил заняться пристройкой для родильного отделения.
— Как поживаешь?
— Хорошо, а ты?
— Я тоже.
— Нужно бы увидеться.
— Да, конечно, — согласился Матей.
— В ближайшие дни, — уточнил я.
Несмотря на это уточнение, я не искал с ним встречи, более того, задерживался после работы, чтобы не столкнуться с ним в дверях.
Думаю, нет нужды обсуждать мой характер; устал я, да и бесполезно. Гораздо важнее то, что вокруг нашего нового главврача, хотя он и занимал незначительный пост — начальствовал над крохотным коллективом, — образовался вскоре вакуум, готовый заполниться не самыми подходящими людьми.
