Мы с ним были знакомы давно, когда-то вместе играли, приударяли за девчонками, хотя и не очень усердно; нас связывали общие воспоминания, да и помимо них, многое другое сближало нас — приятели как-никак. И почему именно я, самый близкий ему в поликлинике человек, старался его избегать? Когда я ищу этому объяснения, все они кажутся мне неубедительными. Но одно верно и точно — из-за глупости. Постараюсь растолковать: я не искал встречи с Матеем, потому что считал неудобным сделать то, чего ожидали от меня мои коллеги… Мы садимся друг против друга, и я начинаю всех поносить. Наклоняюсь вперед, жестикулирую, шепчу, божусь, и так — пока всех не расставлю по местам… Я смотрел на себя со стороны, и мне не нравилась столь шаблонная роль. Сам не знаю почему, мне она казалась неприглядной. Но отчего же в те дни я не думал о пользе, которую мог бы принести Матею? Если бы я призадумался над своим поведением, то был бы вынужден признаться: я его избегал, дабы не нарушить красоты своего поведения. Только какая красота может быть в невмешательстве? Впрочем, человек не всегда склонен задумываться, да и не всегда ему удобно это делать.
Я сторонился Матея еще и потому, должен признать, что боялся нашей встречи… Представьте, я начинаю говорить, выкладываю ему всю правду, а он взмахом руки останавливает меня. Ему противны доносы, и он не желает, чтобы его предварительно обрабатывали… Да, я боялся, что он оборвет меня.
Это ложь, будто я избегал встречи с ним потому, что хотел, чтобы он сам разобрался во всем и подобно щенку, брошенному в воду, научился плавать.
Я уверен, что бы я Матею ни сказал, мерзавцы останутся мерзавцами, и ему их не одолеть. Я убежден в этом. Именно поэтому я и устранился, и вокруг него образовался вакуум. Единственное, что я мог бы посоветовать Матею, — стать таким, как они. Но подобного совета я не мог ему дать, поскольку не был уверен, действительно ли он не такой, как они, если не хуже. Ведь мы не виделись двадцать лет, а люди с годами меняются, все без исключения.
В один из таких вакуумных дней на пороге моего кабинета появился Колев…
В нашем скверике, что неподалеку от площади Славейкова, за кустарником, был газетный киоск. Киоскер, бледный подросток с волосами цвета соломы, наблюдал, как мы играем в футбол; он не мог себе этого позволить, поскольку должен был продавать газеты, журналы и открытки. Когда мы решили приобрести вместо тряпичного мяча кожаный, он вынул из кассового ящика сто левов, ровно столько, сколько требовалось на его покупку. Сто левов… Под Новый год мы обычно обходили несколько соседских домов с поздравлениями и получали в подарок десять — двенадцать левов, которые родители тут же отбирали и складывали на сберкнижку. За четыре лева можно было два-три раза сходить в кинотеатр «Феникс», а можно было, не дожидаясь окончания сеанса, остаться на следующий, чтобы перед началом послушать куплетиста Джипа и поглазеть на настоящую балерину; и если мы сидели в первом ряду, ее ноги оказывались на расстоянии метра от нас. Не удивительно, что сто левов представлялись нам баснословной суммой. Отец этого паренька был инвалидом войны и поэтому имел право держать киоск. Хватился ли он пропажи — осталось для нас тайной. Его сына мы прозвали «Факиром», не столько из-за ста левов и за его худобу и бледность, сколько за то, что он был нам непонятен. Отвалить столько денег и от силы два раза ударить по великолепному настоящему кожаному мячу с резиновой камерой! Он торчал в окошке и наблюдал за нами. Если у нас хватало времени обернуться, мы видели в темном дупле киоска его белые волосы. На углу наискосок от киоска находилась мужская парикмахерская, где работал наш сверстник. Крепкий, упитанный, розовощекий, он, казалось, мазал бриллиантином не только волосы, но всего себя, особенно шею. Он весь блестел: глаза, руки, зубы; только это был не естественный блеск, а какой-то жирный и тусклый… Колев как две капли воды походил на того парня. Он стоял в дверях так, будто ждал от меня, только что подстриженного, чаевых, чтобы купить себе халвы. Ту, что в банках, она тоже жирная.
— Входи и закрой за собой дверь, — сказал я ему. — А вы закройте рот… — обратился я к пациенту. — Вы у меня не в первый раз. Лечение то же: капли, таблетки, по две через каждые шесть часов, и обязательно тепло. Грелка, к примеру…
Больной сложил рецепт вдвое и вышел. Тогда я повернулся к Колеву. Он действительно смахивал на того подмастерья. В его взгляде была покорность, преданность и готовность исполнить любое ваше желание.
— Ты завтра вечером свободен? — спросил он меня.
