Огонек со львом на воротах все звал и звал его к себе; кто-то там вскрикнул; двое на крыше размахивали руками, гонялись друг за другом по самому краю, пока оба не рухнули во мрак. Погас уголек, блуждающий огонь, прожектор, сомкнулся великаний глаз Полифема. И сразу же остановился бег его мысли.
Не слишком ли много он думает о таких, как Стоян и Ангел? Стоят ли они того? Борьба захватывала его целиком. Позже, когда он женился на Тине и родился мальчик, Желязко решил ко всем чертям послать свои тайные муки, жестоко наказывал себя за всякое воспоминание — ведь каждое вело за собой и другие, — и рана постепенно затянулась.
Потом он понял, что такие раны не заживают. Как те сливенские старые девы, он обратился внезапно к своему годами подавляемому внутреннему миру. Свившись в клубок, на самом его дне, невредимый, укрылся змееныш. Все, что было упущено и подавлено, вновь поднимало голову, и Желязко понял своих товарищей, которые — с седыми-то головами! — вдруг начали бегать за девчонками. Неужели и его ждет то же самое? Он давил растущий изнутри гнев, змееныш жалил, яд проникал в каждую клетку: почему он вечно должен быть к себе жестоким и безжалостным, ведь ему так хочется немного радости.
Пасть лицом в пыль и выбросить белый флаг? Но перед кем? Кто он, его противник? К чему вся его сила, его жизнь, его смерть?
Лес зашелестел сильнее. Закапал дождь. Желязко протянул руку, поднял вверх лицо, но ни одна капля не достигла его. Он с новой силой рванулся сквозь кусты, всем своим существом устремившись навстречу дождю, душа его жаждала прохлады — иначе он был не в силах идти дальше. Но и под большими деревьями дождя не было. Где-то внизу уже явственней загрохотала вода. Желязко знал, что у него есть где приютиться на ночь. Воевода взглянет на него сверху вниз, помолчит. И выслушает его, склонив голову, опустив на колени руку с то и дело гаснущей трубкой.
«Сноха?»
«Хорошо», — соврет он, потому что знает: Воеводе сейчас не до Тины.
«А Горчо?»
Отец заглянет ему прямо в глаза, ни словечка не упустит. Заметит самую легкую дрожь в голосе, в бровях, которые с годами стали похожи на непоседливых сороконожек, перевернутых вверх лапками.
«Внук-то как, хорошо?» — спросит еще раз Воевода.
«Прошлый месяц стал чемпионом».
«Знаю», — перебьет он, не дослушав.
«Второе место в округе…»
«Мы такие — за что ухватимся, держим».
«От доски не оторвешь. Разыгрывает всякие партии, о шахматах даже во сне говорит. Ненормально».
«Чего ты от него хочешь? Дурного ведь парень ничего не делает…»
«Сам против себя идет».
«А кто этого не делает? У тебя в жизни все, что ли, было как следует?»
«Не понимаешь ты меня», — возразит ему Желязко, потому что старый вечно хотел настоять на своем.
«Оставь парня в покое, пусть идет своим путем, ты о себе подумай! Добро ли, зло ли — пусть сам разбирается. А ты не вмешивайся».
«Сын он мне все-таки».
«Я в твои дела вмешивался?»
Еще как! А кто ночи напролет втолковывал Желязко о всех бессонных ночах, которые его ждут, о ночах, когда он должен быть вместе с родом своим, с именем своим; там и так, где и как это нужно его товарищам. Или он уже забыл логово в заброшенной шахте, откуда вытащил его Желязко, прокопченные порохом лица сверстников, лишившихся дома? А его бегство из города, из квартиры сына — на смех всей родне и всему кварталу? Разве Желязко утеснял его в чем-нибудь? Знал Воевода, где лежат деньги, чем набит холодильник, ни работы, ни помощи от него никто не требовал, по целым дням мог пропадать на море; от него ждали лишь доброго слова да благодарности судьбе, не давшей им погибнуть от взаимной ярости и злобы. За что они тогда стреляли друг в друга? Как собаки, грызли друг друга — зачем?
В лесу на соседнем холме внезапно зашумел в листве крупный дождь. Желязко перевел дыхание. Может, он просто утомлен, напуган — все его страхи сегодня преследуют его, словно сговорились. А может, это шум бушующей крови или просто ему до смерти хочется, чтоб именно сегодня ночью хлынул крупный летний дождь, который омыл бы его благодатной прохладой.
«Ну а ты как?»
«Инженер говорит, если не пройдут дожди, будет плохо. А дождей выпадает все меньше».
«Засуха?»
«Свели лес, говорит. Не может он больше удерживать тучи. Еще слышал я от него, будто вы собираетесь здесь строить какой-то большой завод. Сталелитейный, что ли. Ты должен знать. И мясокомбинат. Никак собрались скотиной здешние леса заполнить?»
«Оно так».
Воевода еле заметно усмехнется: значит, все идет, как он и предсказывал.
«А людьми вы горы заполните?»
«Найдутся и люди. На каждое дело есть свой мастер».
И Желязко расскажет ему об открытом выращивании скота с электропастухами — огромные стада на огражденных участках.
«Для этого не потребуется много народа, обойдемся считанными людьми».
«Не верится мне что-то. Снова через себя перепрыгнуть хотите?»
«Придется поверить».
«Ты ведь еще когда говорил об этом, а что получилось? Днем с огнем в лесу живой души не сыщешь».
«В лесу теперь и волков-то нет».
«Признаешь, значит?»
«Не того я хотел. Не совсем так все вышло. Что поделаешь, назад дороги нет. Что было, то было».
