Желязко передернул плечами, стер с лица холодные капли — как кошмарные, полубезумные видения. Он так надеялся, что избавился от них навсегда, но снова и снова видел себя парнишкой, верхом на коне объезжавшим горы вместе с горсткой ремсистов.
«Ну что, драться будем?» — спрашивал Стоян Чико.
За ним стояли злые, взъерошенные парни.
«Пустите его, пусть идет своей дорогой!» — сказал Василе.
Неужто пожалел?
Он стоял перед ними — вот-вот протянут руки, вопьются в горло хищными пальцами, свернут шею.
«Говорят вам, пустите!»
Стоян Чико смеялся.
«Что же ты нас не остановишь, кабанья морда?»
«Смешно на тебя глядеть».
«Зачем вы здесь? Разойдитесь, люди только жить начали…»
«Люди, говоришь? Где они, эти люди?»
«Что вам плохо, то людям хорошо».
«Пора с ним разделаться. Надоел».
«Жизни из-за тебя нет, Желязко».
«Я за ваши грехи не ответчик. Мне своих достаточно».
«Не верим мы тебе. Как вернулся из города с ружьем, ты по одну сторону, мы — по другую. Разделились наши дорожки. Теперь вот пришло им время сойтись».
Желязко вдруг заметил, что ни у кого из них нет лиц. Протянул руку — один воздух. Словно призраки. А за ними — Василе, могучий, недостижимый; слева, на месте отрубленного уха, краснеет рубец.
— Нет, не сойтись больше нашим дорожкам, — громко сказал Желязко и сам испугался своего голоса. — Вы всего лишь тени. А я живой. Все еще живой и могу разговаривать даже с вашими тенями, с ночью, с этим колючим кустарником. Я живой! — повторил он уже для себя, прислушался и тихонько засмеялся.
Он пойдет дальше. Не страшны ему никакие ночные тени. А может, они хотели заставить его согласиться, что стали теперь равными с Воеводой — как и он, никому не нужные, непрощенные.
Чувство вины росло, но Желязко не желал брать на себя всю вину целиком — только свою часть. Потому что он хотел как лучше. Ведь его так учили — ничего не жалеть для блага людей. Какое значение имеет его личность? Жертвовать собой во имя других, во имя будущего — таким был светлый идеал его товарищей. Не было у них ни личного времени, ни личных счетов. И любовь их, и дети зачинались меж собраний, ночных походов, докладов, пререканий с несознательными и темными. А потом — прогоняющее самый крепкий сон острое сожаление об упущенном, недоученном, недолюбленном.
Неизжитое возьмет свое — рано или поздно. «Помнишь, как рвали на себе волосы старые девы, сестры из Сливена?» — снова слышал он Стояна Чико. Младшая поносила старшую за то, что та якобы отбила у нее поклонника, хотя кто же не знает, что он влюблен именно в нее. Старшая, конечно, билась в истерике — какой бред, какая нелепость! Все это выдумано для того, чтобы к ней придираться. И вообще она категорически возражает против непристойных сравнений с другими сливенками, «известными» от столицы до Бургаса. Желязко, Стоян Чико и Димчо просто не могли заниматься из-за их криков. Обе с ранней весны до поздней осени жили на даче у брата-генерала. Менять квартиру было поздно — они успели оборудовать тайник для подпольщиков, склад оружия. Кроме зеленковских гимназистов, на даче жили еще почтовый чиновник и — в отдельной комнате — капитан, который, впрочем, бывал здесь редко, потому что водил суда через Босфор и Дарданеллы. Всю войну прожили они в самой укромной комнате дачи, до провала, когда фашисты схватили их и до смерти забили Димчо. Впрочем, били всех, и, вероятно, одинаково, но Димчо не выдержал и через две недели попал в больницу. Там он и скончался.
А Желязко продолжал начатое. Дороги их со Стояном разошлись сразу после того, как началась борьба с правоземледельческой оппозицией[12]. Желязко с головой ушел в работу. Теперь уже за двоих — за себя и за Димчо. Несмотря на боль и горе. Ничто не мучило его так, как измена Чико. Не помня себя, он носился по округу. Не боялся ночи напролет лежать в каком-нибудь кювете, выслеживая беглецов, изменников и уцелевших провокаторов; стрелял, угрожал, наказывал за мельчайшие промахи с такой яростью, что сам не понимал, как она может вместиться в душе одного человека. Таким он оставался и когда его выдвинули в околийский комитет Ремса, и потом, когда пришлось выискивать в зарослях горячие следы лесных людей.
