«Там, — прочла она вчера утром интервью ремсиста Наско П., ставшего теперь известным художником, — я нашел себе друзей на всю жизнь. Мы учились думать, спорить, мечтать, сражаться, любить и ненавидеть. Главное, что было в ремсистах, — это высокий духовный порыв, чуткость к социальным велениям эпохи, в то время как их противники представляли собой воплощение ограниченных классовых инстинктов. В этом смысле все наши крупнейшие мыслители, изобретатели, художники по своему внутреннему складу, если можно так выразиться, тоже были ремсистами. Эмоциональную и интеллектуальную структуру творческой личности формируют ее реакции на главнейшие события общественной и личной жизни…»
Эти тайные вечерние встречи они называли «вечерами Ремса» и ревниво охраняли их. Некоторые из их группы ушли в партизаны и не вернулись, другие, вроде Димчо, были насмерть забиты в полицейских участках. Но прошлое осталось, затаилось на самом дне, гудело дальним эхом, словно буром дырявило непреодолимые вершины, преграждавшие пути в настоящее — в ее счастье, в ее теперешнюю муку, в ее одиночество — после стольких жертв, непрестанных, неутихающих битв. Потому что она победила. А кто побежденный?
И еще долгие годы будет она разматывать нити минувшего, выискивать его образ в неверном свете заката за тяжелыми шторами — вместе с Желязко, но одна, с рожденным от него сыном, но одна. Сколько раз меняла она обстановку, сколько встретила гостей, сколько нарядов сшила и сколько их попрятала в сундуках и гардеробах — сначала громадных и тяжелых, потом стройных, с легкими дверцами, но всегда пахнущих нафталином, ей даже казалось, что именно от этого запаха возникает та самая боль в груди, слева; но ни за что на свете не отказалась бы она от этого колючего, навязчивого запаха — погруженные в него, живые, никем не потревоженные, висели воспоминания.
— Ты сходишь с ума, — сказал ей однажды Желязко.
— Ничего подобного.
Несколько лет она покупала себе жоржет, все равно — индийский, австрийский, французский или английский. Только жоржет. Но напрасно Тина ночи напролет не смыкала глаз, ждала — нераздетая, наряженная с самого утра, трепещущая, безрассудная, безудержная. Дни, годы. Неужели нет конца этой его работе? И неужели он так и останется на всю жизнь — околдованным?
Потом вдруг словно с цепи сорвалась — в одну ночь сожгла все свои жоржетовые платья. Началась безумная беготня по портнихам, она сердилась, умоляла, торопила — ей некогда, ее ждут, она уезжает — в другой город, на курорт, за границу. Накупила модных журналов, научилась шить сама. Собрала целую коллекцию духов — одного лишь французского «Кабушара» дюжину флаконов (кто-то сказал ей, что «Кабушар» подходит именно брюнеткам). С утра до вечера бегала по магазинам. Ангел Костадинов даже начал за ней ухаживать — именно из-за этих французских духов, как он сам признавался. Вначале Тина сердилась, потому что всегда подозревала его в пресмыкательстве перед Желязко, но потом простила и даже привыкла к его комплиментам.
Нет, не простила. Тина никогда не прощала. Стоило ей завидеть Ангела Костадинова, язык ее становился безжалостным. Однажды она срезала его, как раз когда тот особенно умильно улыбался, сверкая на нее своим золотым зубом:
— Очень уж ты быстро сменил кожу. Запамятовал, кем был когда-то?
Они сидели за столом. Тихий голос жены испугал Желязко.
Маленькая, тихая жена Ангела тоже не знала, куда деваться: что им нужно от ее мужа? Но Ангелу Костадинову все было нипочем. Когда никого не было рядом, он часто называл Тину змеей, уверяя при этом, что змея-самка ему не страшна. Тина нетерпеливо ждала, как он вывернется в присутствии жены.
Но Ангел Костадинов не задумался ни на секунду:
— Ну и что? Миллионы немцев еще быстрее превратились в национал-социалистов.
— Неплохой пример! — злобно сказала Тина.
— Думаешь, я не такой патриот, как другие?
— Жулик ты, ангелок небесный. Помнишь, как мы спорили о Ботеве?
