Жена Ангела побледнела, засуетилась — выбраться бы поскорее от злой и невоспитанной хозяйки. Но Ангел только засмеялся, заблестели переливы небесно-голубой рубашки. В самом деле, что тут смешного? — подумал Желязко. Но на обеих женщин спокойствие и уверенная улыбка Ангела произвели впечатление — вскоре они уже как ни в чем не бывало болтали о всякой всячине. Из какого сплава сделан этот Ангел Костадинов? — не шло из головы у Желязко. Тина тоже увидела в нем совершенно другого человека — со своими взглядами на жизнь, на себя самого, на своих приятелей. Не то что она — раздражительная, на все смотрящая сквозь черные очки, вечно взъерошенная, как птица, защищающая свое гнездо. Именно такой она увидела себя в зеркале рядом с ним.
Но так было только в тот вечер. Она и дальше ничего не спускала Ангелу Костадинову — мало кто умел так отбрить человека, как Тина.
А Желязко по-прежнему ничего не понимал: метался, как ненормальный, по стройкам, заводам, плотинам; кажется, разорвись у него в один прекрасный день сердце, как это было с его двоюродным братом Костадином Буковым, он все равно бы не отказался от своего дела. Но Тину он просто не видел. Неужели он всегда был слепым? Тень Эми кружит и кружит вокруг них с первых же дней, а последнее время ее присутствие стало просто невыносимым. Как изгнать ее, Тина не знала. Если б можно было запереться вместе с ней у себя в комнате — за тяжелыми шторами, не пропускающими солнечных лучей. Переехав с Желязко в город, Тина пошла работать, но потом, когда подрос Горчо, решила целиком посвятить себя сыну. Жалела ли она, что ушла с работы? Половинной пенсии хватало на хлеб и даже на апельсины. Но праздников в ее жизни больше не было. Сын жил своей жизнью, Желязко — своей. А она, словно Пенелопа, ночи напролет распускает сотканное раньше, не создавая при этом ничего нового. Да, и все-таки она — победительница. Только к чему ей эта победа? Похоже, не победительница она — побежденная. Но побежденная кем? Почему?
В такие дни насмешница Эми тихонько присаживалась рядом, как всегда не сводя с нее влюбленных глаз. Но Тина знала цену этой нежности.
«Все еще надеешься, Эмичка?» — не выдержала она однажды.
«О чем ты?»
«Знаешь, о чем».
«Я пришла к тебе отдохнуть. Помнишь, как я умерла?»
«Так чего ж тебе здесь надо, милочка?»
«Говорят, ты шьешь замечательно. Ну-ка повернись. Вот эту складочку сбоку надо сделать поглубже».
«Скажи мне правду, — сдавалась Тина. — Скажи еще раз».
«Я знаю, ты меня любишь. Может, кроме тебя, меня уже не любит никто».
С какой стати Тина должна ее любить? Никогда она ее не любила! Разве по-своему, по-подлому — это да. А настоящая любовь — нечто совсем другое. И вообще, если уж говорить правду, отношение ее к Эми можно выразить одним словом — ненависть. Ненависть с первого до последнего часа. Но попробуй выскажи это человеку, на коленях признающемуся тебе в любви.
«Эми, мы никогда…»
«Да знаю, знаю, что ты хочешь сказать!» — прервала ее Эми.
«Мы никогда с тобой не говорили всерьез. Я никогда тебе не говорила…»
Но Эми перевела разговор на другое:
«Я хотела показать тебе кольцо».
«Ни к чему это…»
Она не решилась помешать Эми надеть кольцо ей на палец, а потом так ему радовалась.
В последнее время Эми все чаще присаживалась рядом с ней за тяжелыми шторами, Тина сердилась, но прогнать ее была не в силах. Лучше всего было, когда Эми молчала. Но иногда принималась рассказывать — о путешествиях, о своих концертах за границей, и тогда Тине казалось, что они всюду бывали вместе, что она своими глазами видела переполненные залы, покрытые каменной резьбой дома с островерхими крышами, веселые, шумные ужины, каких у нее никогда не было. Все уже давно отшумело за бесшумными шторами, но она вновь и вновь устремлялась за Эми — на пристани, в аэропорты, в маленькие уютные бары, где в бокалах с кроваво-красным напитком позванивали кусочки льда, в галереи, украшенные статуями богов…
При этом Тина ни на минуту не забывала, что Эми умерла. Впрочем, почему умерла? Может быть, наоборот — это она умерла, а Эми жива? Странно. Лежит в земле, во мраке, а ведь когда-то так любила солнце, поля, лес, тучей нависший над Зеленковом. А теперь — лежит, и нет никого, кому пришло бы в голову откопать ее, чтобы дать хотя бы глоток воздуха.
Желязко, углубившийся в дебри гор, был глух к этим призывам. Свет манил его все выше и выше, к минувшим дням. И сдавленный крик Эми, и радость, разлитая в воздухе, в воде, — все сплелось в единый клубок: почему он здесь, почему один, не лает ли ему вслед рассвирепевший пес? Тот самый, который гнался за ним от самой генеральской дачи — через луга, виноградники, огороды, мимо тихих, смиренных людей, беспомощно смотревших ему вслед, не зная, что делать, как остановить эту бешеную гонку людей и собак. Они видели, как из кармана совершенно обезумевшего парнишки сверкнул огонь и, опалив пса, подбросил его высоко в воздух. Хищные зубы животного яростно щелкнули, кровавый закат захлестнул глаза.
И осталось в тех местах воспоминание, до сих пор живущее в разговорах детей и взрослых.
