Вершина оказалась недостижимой. Целую ночь идет Желязко, а все еще плутает у подножия. Решил было взобраться наверх не напрямик, по крутизне, а сбоку — по гребню горы, но и там не оказалось ни одной тропинки. Желязко различал отдельные деревья, их стволы, кроны; нашел среди листьев буковые орешки, напомнившие о днях, когда он бегал тут с торбочкой через плечо, о рябине, диких яблоках, мушмуле.
Кто-то вцепился в него, дернул вверх — как раз когда Желязко наконец добрался до ворот и укрылся за ними. Что он мог сделать? Хищная лапа сгребла его за воротник, подняла, повернула к себе, так что он ткнулся лицом в львиные усы; послышалось гневное, угрожающее рычанье. Потом та же лапа, вцепившись ему в волосы, вышвырнула его на улицу — по другую сторону ворот: чтоб не совался куда не следует, а шел своей дорогой. Оскорбленный, Желязко попытался обругать льва — язык не слушался, замахнулся — кулак бессильно просвистел в воздухе. Прикрывшись правой ладонью — прием, усвоенный еще в застенке, — резко выбросил вперед левый кулак, потом правый. И вздохнул. Что толку сражаться с пустотой. Пристыженный, он опустился на землю, чувствуя себя совершенно беспомощным — растерянным, запутавшимся, не знающим дороги. Небо, зияло, рассыпанные по нему золотые капли разлетелись от прикосновения к человеческим чувствам — словно крупный дождь на каменных плитах церковного двора в городке Б.
«Наконец-то он повержен!» — хохотал кто-то за деревьями.
«Встань, Желязко!» — Он узнал голос Ангела Костадинова.
«В Сан-Паулу дождь, невиданный дождь. Но в Сан-Паулу любят дождь».
Присев на корточки, Эми коснулась его лба прохладной ладонью. Палач дернул ее за волосы, взмахнул плетью — душа его комком сжалась в горле, в желудке, в стучащих венах, готовая в любую минуту вырваться прочь из этой тесной камеры, как только найдется хоть какая-нибудь щелочка.
«А здесь буря, — сказал Ангел Костадинов, — невиданная буря».
«Тоже мне, буря!» — ухмыльнулся тот, за деревом.
«Все от загрязнения атмосферы и радиации, — озабоченно продолжал Ангел, — просто голова идет кругом…»
«Ешь арбузы», — посоветовал тот, за деревом.
«Я все ем».
Рассвет раскидал по гребню горы красноватые отблески. Желязко бродил у ее подножия, но, как выяснилось, вокруг одного и того же лесистого холма — именно так, между прочим, однажды зимой погиб его заместитель с химического. Всю ночь кружил вокруг одной и той же горы в Стара-Планине, искал турбазу, а она оказалась совсем рядом, но чуть в сторонке, под скалой; на следующий день его нашли уже окоченевшим; то же самое могло случиться и с Желязко. Он с облегчением оглядел раскинувшиеся вокруг места; очень уж не хотелось умирать именно тут, но ведь стоит подвернуть ногу, свалиться в пропасть — и никто никогда его не разыщет. Уж если ребятишки со своими служебными собаками не смогли его найти, ни на что надеяться не приходится. Желязко раскинул руки, шумно вздохнул, даже попытался крикнуть, но, когда двинулся дальше, почувствовал, что ноги плохо его слушаются.
Боль заставила его присесть на корень дерева. Он осторожно пошевелил ступнями, уговаривая их собраться с силами, не бросать его на произвол судьбы — ведь там, за горой, его ждет теплая вода, чай, постель. Холм напротив рассекала линия электропередач — он не ошибся. Никакое отчаянье не может его победить. Часа через два, не больше, он преодолеет эту гору и потом по одетому в цемент руслу новой реки спустится к водохранилищу. И тут же подумал, что там никто его не ждет. Воевода вообще никогда не бывал в тех местах. Ведь он же сам, сам все это придумал — выбрал, где Воеводе было бы лучше всего: живет себе там, рядом с построенным его сыном водохранилищем, любуется лесом, ловит рыбку и, слегка смущаясь, рассказывает незнакомым людям о том, что вот, мол, все вокруг создано руками его сына. И сын вроде бы завещал это отцу, вернее, доверил беречь от дурного глаза. И люди только ахают, слушая такого необыкновенного отца, рассказывающего о еще более необыкновенном сыне… Думать об этом было так приятно. Но водохранилище все приближалось, а черные мысли мешали Желязко, тащили назад.
Он шел на восток, к солнцу. Всю жизнь он стремился к солнцу. До отчаянья. Как древние болгарские цари, которые то и дело устремлялись к востоку со своими воинами и разбивали упрямые головы о стены, вечного города. За хребтами, за темно-зелеными гребнями гор, он знал, блистают купола Айя-Софии; всей душой стремился он туда. Два раза упускал он возможность побывать в Стамбуле и Греции. Никогда себе этого не простит…
Доброжелатели окружили его. Желязко поразила их заботливость — забота о человеке, ха-ха! — и все-таки приятно — можно ни о чем не думать.
