Эми, опустившись на колени, старалась помочь ему, а он только удивлялся, почему это разлучаются люди, созданные друг для друга. Или он ошибается? (А может, вообще все это сон?) Ведь ему так и не довелось узнать ее как следует. Потом Эми вдруг заслонил Ангел Костадинов, как всегда нарядный, в голубой рубашке и темно-красном галстуке, сверкая золотозубой улыбкой. Ангел Костадинов, щедрый на слова и подарки — и когда Желязко лежал в больнице, и потом — нет, у Желязко не было оснований раскаиваться в том, что он повел его за собой в те славные годы бурь и сомнений. А свист кнута, рассекшего позвоночник? Почему они бьют его тут, на глазах у девушки, у родных гор? Болели спина, легкие. Хоть бы этот изверг бил не так бесчеловечно, молил он про себя и тут же спохватывался — не так бесчеловечно могло значить и легче, и еще более жестоко. А палач все хлестал и хлестал, горела рассеченная кожа, во рту — кровь и обломки разбитых зубов, неужели он не смилуется над ним, не устанет, не остановится; кто-то ругал его, грозился отрезать уши и заставить его их съесть. Но как это сделать, если выбиты зубы? Палач понял и сам сожрал одно, а потом и другое ухо и снова, не обтерев окровавленного рта, принялся его хлестать.
Желязко приподнялся, открыл глаза — страх, холод, сон, жилистые сучья огромного дерева сковали его. Нет, нельзя позволять себе расслабляться. Он должен идти, пока не достигнет цели. Будь что будет, но на землю он больше не спустится. Чего же все-таки хотят от него, за что терзают его все эти голоса, эти люди, нашедшие в нем убежище? Они разрушили его представление о гармонии, они лишили его корня, бросили в мешанину из бетона, заводского дыма, чертежей, асфальта и щебня, их жизнь, их надежды ни в чем не совпадали с его надеждами, его мечтами. И это внезапное, болезненное пробуждение — острое желание обрести самого себя, свое имя, свой образ, — столь чуждое полученному им коллективистскому воспитанию, учившему думать только о ближнем. И внезапный взрыв страстей, о существовании которых он и не подозревал, дремлющих или подавленных, — назвать их было стыдно не только вслух, но и про себя. Неужели это из-за них он был таким грубым, завистливым, недостойным себя самого? Откуда взялась в нем эта ненужная суетность, почему так болезненно воспринимал он обиды? Ангел Костадинов рабски следовал инстинктивной потребности выискивать для своих сильных корней почву получше, ловить в мутной воде свою долю и поддерживать в окружающих иллюзию достигнутого им счастливого равновесия. Этому немало способствовали и его золотые зубы, и красивая внешность, и голубые рубашки, а к ним — бесчисленное количество темно-красных галстуков, найденных в шкафу старого Налбантова. А он? Рядом, как противовес отчаянью, непоколебимо стояла Эми. Об этом он раньше не думал. Не знал, в чем истина. Всю жизнь стремился к ней, искал, уверенный в ее существовании. А теперь о чем думать? Разум не хочет покоя, толкает его все глубже — ко всему, что он пережил, загубил, растерял в беге лет. Он ненавидел и легковесных кузнечиков, и мнительных, недоверчивых ко всему новому угрюмцев, норовящих отойти в сторонку и выждать. Он жил, потому что верил, что маленький человек сумеет все-таки прыгнуть выше себя и что есть свет даже во мраке фундамента, где замурованы живые тени. Но не выдумывает ли он все это? Где оно, совершенство?
Желязко вступал в новый день.
— Дойду, все равно дойду. — Он с трудом раздвинул слипшиеся губы и сам удивился слабости своего голоса. — Не присяду, не остановлюсь. Стоит расслабиться, и мне конец, — слышал он себя как будто издалека.
Небо стало прозрачным. Облако над вершиной сгустилось, заклубилось розовым, бирюзовым, золотистым светом. Сквозь это разноцветное сияние и пролегала его дорога. Надо торопиться, надо застать Воеводу, пока тот еще не снял кофейник с огня.
Желязко снова зашагал вверх. Когда он останавливался, вместе с ним останавливался и лес — перевести дух. Он вслушивался в тишину и опять устремлялся вверх. Ничто не могло заставить его охладеть к этим просторам: в них медленно — годами — врастал его корень, невидимый, но могучий, как корень дуба.
Марий Ягодов
СВАТБАТА НА ДОБРИЧКА
София, 1979
Перевод
Редактор
Свадьба эта случилась третьего года, под самый Петров день по старому календарю.
