Велико Саджашки давно уже перебрался в город, военный он был, в полковничьем чине, жил с женой и сынишкой, и вот выходило ему жениться второй раз, это и был тот самый шаг, который на авось приходилось делать, — шаг этот, по докторовым словам, должен спасти Добричку. Велико собирался сделать такое, чего раньше никто не делал, а ему иначе нельзя было. Не сделать — так пропадом пропадет Добричка. Но и с женитьбой с этой, коли она состоится, тоже несуразная вещь получалась: закон-то ее признать не мог — ни писаный, ни неписаный, оставшийся от дедов и прадедов. Ведь если свадьба сыграется и Добричка выздоровеет, Велико при двух женах окажется! Что тогда?
Все в этой истории явилось словно из сна дурного, где одновременно самое разное видишь: в этот миг ты на одном конце земли, а в следующий — на другом, и уже не в образе человечьем, а в ином, неведомом людям. Вот и с Велико было не лучше, засела в нем тревожная мысль про Добричку, долго тлела в душе, никогда его не покидала, словно нарыв, который кровоточит, а не прорывается, пока не пришел наконец час, когда понял Велико, что, ежели нарыв этот не вылечить ли, не вырезать ли, сам тоже как Добричка станет.
Так случилось, что в то как раз время он повстречал молодого доктора.
Но легко ли этакую боль излечить? После первого же разговора стало ясно, что, коли уж решился Велико добро делать, надобно до конца идти. Ведь что такое добро? Есть добро и добро; что одному во вред, другому на пользу, но и не на такую, чтоб кинуться к ней без долгих раздумий. С Велико было так, да не так. Он-то как раз раздумывал; одно время раздумывал как полковник, то есть и про службу свою помнил, и про все, что с ней связано; а потом принялся думать молодой памятью, и с думами его то и дело перекликалось сердце — чей тут окажется верх? Он и с доктором про это водил разговоры, долгое время водил, почти год, а сердце все ему не давало покою: выходило, что если кто-то должен был Добричку спасать, то этот кто-то он самый и есть. Странными были их разговоры; попробуй-ка сыщи по свету двух таких разговорщиков — один только на чудо надеется, а другой остерегает: чудо, мол, может случиться, а может и нет. «Мы как в потемках бродим, — говорил доктор, — и не просто в потемках, а по скалам все да по пропастям; ко всему надо быть готовым». А Велико ему возражал: «И в потемках я ходил, Иван, и по скалам ходил, и по пропастям, ты меня не пугай. Как ты не поймешь, что с тоски я в добро это самое бросаюсь? Знаешь, отчего я все еще к ней привязан?» — «Я тебя не пугаю, — отвечал доктор, — тебе пугаться нечего, это мне надо пугаться». — «А тебе-то с чего?» — удивлялся Велико.
Но доктор тут умолкал, порой разговоры эти и на него наводили сомнения, особенно когда вспоминал, что Добричку пытались уже лечить сразу после войны, да ничего не получилось: исцеление, которого ждали тогда и Велико, и Георгий, и Старый, и Старая, не пришло. Что, если и сейчас не получится? И он молчал, а уверенность все же с ним оставалась; может, и вправду он был из тех, что, вырезавши человеку сердце, возьмут да и прикажут ему идти, и тот поднимается да идет?
С Велико обстояло иначе: он то верил, что чаемое и им, и Георгием, и доктором чудо может свершиться, то терял всякую надежду и не раз спрашивал себя, на что ему все эти разговоры. На что их заводить, коли жизнь его как надо устроена и идет совсем не в ту сторону, куда он собрался ее увести? И почему он на такое решился? От своей ли к Добричке все еще живой любви, обгоревшей, замученной, но как будто еще более сильной? Или от подлой жалости к ней из-за злосчастного этого помрачения, напавшего на нее в тот страшный июльский день девятьсот сорок четвертого и от времени только крепнущего? Или другая какая боль отзывалась, годами неодоленная, и не могла больше пребывать у него внутри мерзлым комом, потому как и на его душу ложилась тяжестью? Так ли, иначе ли было, кто знает…
Как избыть человеку неотступную мысль? Надо или позволить мысли этой прикончить себя, или самому мысль прикончить. Подошел такой день, когда Велико, не раз и не два слышавший толки всяческие про оба закона, заявил; «Не будет ни против того, ни против другого», не на шутку всполошив плазгазчан.
По малом времени все пришло в ясность, и нескольких месяцев не прошло, как разнеслись по Плазгазу Великины слова. Он подал в отставку и развелся с женой. Если перед разводом просачивались о нем скудные слухи, то потом, как развелся, ничего. Тут и припомнились кое-кому прежние домыслы про черную кошку, пробежавшую меж Велико и Добричкой, может, и не такие уж они пустые были, эти догадки, может, и вправду на Великиной совести лежал грех какой-то, заставлявший его молчать да бросаться в самое полымя?
Как бы то ни было, снежный завал был расчищен; расчистил его Велико своими руками.
