Со вторника по субботу, насколько он помнит, Джун почти не двигалась с места. Сидела в гостиной, как наказанный ребенок – или как ребенок, ждущий, когда его заберут. По-сиротски. Сам он не знал ни отца, ни матери, но с тех пор как он стал себя помнить, лет с трех, он заметил, что далеко не все дети в приюте сироты. Иногда кого-то из мальчиков навещала мать, а порой и отец. Или тетка, или дядя. Он, трехлетний малыш, видя все это, тоже стал ждать, ждать, что и за ним придут. Ждал и ждал, временами даже сидел в той же позе, что и Джун. Сидел не шелохнувшись и ждал. Даже когда он совсем отчаялся, он все равно ждал, где-то в глубине души. Да что там, он и сейчас, наверное, ждет. Ну так вот, четыре дня подряд он каждый вечер приносил домой рыбу с жареной картошкой в пропахших уксусом пакетах. Вам с солью и уксусом? Бутылка уксуса на стойке, внушительная солонка из нержавейки. Да-да. Все порции? Да, все. Спасибо, Луиджи. И скорей домой, к Джун, застывшей, словно речная форель в горном потоке.
Настала суббота, и они сели в свой “форд эскорт” – двухдверный, можно сказать, раритет – и отправились в те края, где жили священники. Осторожно, будто бы мимоходом расспрашивая встречных – опустит стекло, спросит, снова поднимет, – отыскал он нужный дом. День был холодный, хоть и летний. Один из тысяч ирландских летних дней, что с утра много обещают, но в итоге разочаровывают – как на скачках, когда ставишь на фаворитов. Том не знал, что делать, ведь в задачи полицейских такое не входит, но когда нашел дом, решил припарковаться на тихой улочке, посмотреть на пустые окна.
Ждать в итоге пришлось недолго. Около одиннадцати распахнулась парадная дверь и оба священника ступили на гранитное полукружье, венчавшее лестницу. Джун подалась вперед, словно бегун перед стартом – казалось, она вот-вот взлетит, превратится в живой снаряд. Она молчала, и Том вглядывался в ее лицо, пытаясь разгадать ее намерения. Священники спустились с крыльца, оба в прозрачных дождевиках поверх черных сутан и, кажется, в тяжелых черных ботинках – если он не ошибся, увидев их мельком из-под сутан, когда священники, спускаясь по лестнице, осторожно приподняли подолы, словно девочки за игрой в королев. Если бы выпал им случай встретиться с английской королевой, как бы они ее поприветствовали – поклонились или присели бы в реверансе? Они двинулись по ухоженной гравиевой дорожке, беззаботно смеясь и переговариваясь вполголоса, сели в трехколесную малолитражку и укатили.
– Узнаешь его, Джун?
– Том, Том, поедем, поедем следом.
Значит, узнала.
– Но Джун, стоит ли? Мы же не знаем, куда они. Может, по магазинам. – Он был уже отравлен, отравлен паникой.
– Думаешь, они сами по магазинам ходят? Да черта с два! Едем, едем за ними. Скорей, а то упустим… Скорей, скорей.
Том вывел зеленую машину на гладкое, залитое светом шоссе и пустился в погоню. Висеть у них на хвосте труда не составляло, ему не впервой. Он почему-то задумался, лежит ли в багажнике “смит и вессон” – была у него дурная привычка держать его там, хоть и не положено, но все же. Впрочем, оружие вряд ли понадобится. А в остальном рассудок его был замутнен, словно окно, куда солнечный свет падает под неправильным углом. Это все ради Джун, повторял он снова и снова, шептал, словно мантру, ради Джун. А этот гад в дурацкой машине, похожей на лягушачью икринку, в которой чернеет, точно головастик, его башка, эта тварь, что мигает поворотником, то правым, то левым, выезжает из города, ползет вверх по склону, едет в горы – это и есть тот мерзкий, грязный, жестокий, развратный подонок, который сгубил ее, беззащитную девочку, измывался над ней день за днем, сделал ее своей вещью, игрушкой. В Томе пробудился хищник – волк, леопард: теперь он был на охоте; он вжался в сиденье; он держался от них на нужном расстоянии – и не подумают, что он у них на хвосте. У него было все отработано – сколько раз он гнался за ворами, наркодилерами и прочими негодяями, – но такой погони в его жизни еще не было. Для начала, он не привык посвящать в свою работу Джун. Семь миль, что пролегали между Динсгрейнджем и Дублином, отделяли Джун от каждодневных опасностей его службы. К опасностям он относился спокойно. Бывший вояка, за свою жизнь он повидал немало крови. Он лез в самое пекло из потребности кого-то защищать, которую ощущал всем сердцем и не мог облечь в слова – но ни разу он не брал с собой Джун, не видел ее на соседнем сиденье, не чувствовал рядом ее тепло. Даже на своей машине он на задания ни разу не ездил – ни разу, черт подери. Все это было невероятно странно и, что ни говори, страшно. И почему-то весело. Интересно, так чувствуешь себя, когда вкалываешь в вену героин? Грозит ли ей опасность? Что она затевает? Здесь ли револьвер? Чего она от него хочет?