Он включил фонарь и стремительно пошел вверх, используя негнущуюся ногу как трость. Через несколько минут они углубились в заросли маккии. Дрок и земляничник тянули к ним мягкие лапы из лилового мрака. Подъем казался бесконечным. Орсю так и не произнес ни слова, а Клотильда решила не задавать вопросов.
Она знала, что не дождется ответа, и не хотела нарушать торжественность момента, как будто лишь тишина достойна была обрамить значимость, цель и глубинный смысл происходящего.
Та, что ждала в конце пути, была ее матерью.
Кто другой мог написать эти слова?
Они перешли через речушку и оказались на пустоши. Орсю то и дело оборачивался, проверяя, нет ли кого позади. Клотильда инстинктивно делала то же самое, хотя следить за ними в непроглядной ночи никто не мог. Любой свет, даже далекий, был бы заметен, как утренняя звезда Венера.
Клотильда была уверена в двух вещах: они одни, и она безумна.
Добровольно полезла в маккию, откликнувшись на загробный зов, а в проводники взяла хромого молчуна-людоеда, который завоевал ее доверие с первого взгляда. Паломничество к святым местам, к божеству, о котором она ничего не знала, продлилось еще час.
Они брели по склону холма, пробираясь через густые заросли. Вдалеке светилась цитадель Кальви, похожая на укрепленный остров. Казалось, что к земле ее привязывают нити неоновых огней из портовых баров. Они снова углубились в лес, добрались до маленькой поляны, Орсю осветил фонарем ковер из ладанника, поднялся на несколько ступенек по вырубленной лестнице, остановился и поднял лампу, подавая знак.
У Клотильды так колотилось сердце, что она едва могла дышать.
Маленькая пастушья хижина стояла посреди «нигде». Во всяком случае, так показалось Клотильде. Неужели Орсю водил ее по кругу и теперь они вернулись в исходную точку? Домик выглядел ухоженным: идеально обтесанные камни, глинобитная крыша, тяжелая деревянная дверь и закрытые ставни. Клотильде хотелось выхватить у Орсю фонарь, бросить его на землю, чтобы стекло разбилось, тогда в наступившей темноте она увидит пробивающийся сквозь бороздки свет.
В хижине кто-то живет.
И этот кто-то ждет ее.
Она.
Пальма.
Мама.
Совсем близко. Клотильда это чувствует.
Орсю – ее союзник.
Земля перед дверью была хорошо утоптана. Орсю словно бы прочел мысли Клотильды, отступил на шаг и погасил лампу. Она медленно шла к хижине и отчаянно щурилась в надежде, что дверь распахнется и…
«Как сейчас выглядит мама? Странно, я даже не потрудилась подсчитать, сколько лет ей могло бы исполниться. Седые волосы, морщинистое лицо, согнутая спина… Или призрак не постарел и Пальма – все та же потрясающая красавица, в которую был влюблен Наталь? Как же я тогда ревновала!»
Да, только мать или ее вечно молодой призрак могли написать дочери такие горькие слова. Ничего, дверь вот-вот откроется, они обнимутся и… Клотильда сделала еще один шаг.
Черт, что это? Свет идет не от хижины и не из-за спины, а откуда-то сбоку, как будто снайпер целится ей в висок из ружья с лазерным прицелом.
Шаги.
Быстрые. Нервные.
Тяжелое дыхание.
Человек продирается через ветки, его обуревает ненависть.
Сюда несется зверь. И он в ярости.
Это была ловушка. Орсю исчез. Сыграл роль проводника за пару купюр.
До двери оставалось не больше тридцати метров, но ей не успеть. Зверь оказался прямо перед ней.
И Клотильда его узнала.
Она не ошиблась насчет ненависти и ярости.
Он не мог идти следом по маккии. Ждал их здесь… Но как зверь узнал?
Да какая разница, ей конец.
Он переворачивал страницы, заполненные этой простой фразой, разглядывал рисунки – черных пауков и паутину, – не касаясь их пальцами, как будто давно высохшие чернила могли поранить кожу.
Автор дневника постепенно успокаивался, почерк становился разборчивей, ярость стихала.
О себе он этого сказать не мог.
Я на пляже, переворачиваю страницы.
Мама загорает, папа спит.
