Время – убийца полностью

– Побеседуем под крестом, Клотильда. Готова?

Он ухмыльнулся, глядя на мою толстовку Guns’N’Roses и кеды.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и этак небрежно пообещала:

– Буду ждать тебя наверху…

Сдулась я очень скоро.

Семьсот три метра… от уровня моря!

Четыре часа мы поднимались по отлогому склону, который постепенно становился все круче, а последние безумные двести метров карабкались на четвереньках, как муфлоны. В полной тишине. Вообще-то дед молчал практически всю дорогу, даже во время короткого привала, когда мы остановились поесть сыра и копы, в тот самый момент, когда солнце выплыло из-за Корсиканского мыса. Толкиновский пейзаж – огромное огненное кольцо поднимается над длинным иссушенным пальцем.

Сейчас я уже успокоилась. Сердце бьется размеренно, ноги перестали дрожать и не скользят по осыпи, голова не кружится. Я сижу под крестом. Как только мы добрались, дед сказал, что его называют Крестом австрияков, потому что первыми покорили вершину альпинисты из Вены, пятьдесят лет назад. Поставили крест в 1969-м, и за два десятилетия он здорово пострадал от непогоды. Мне показалось, что любой порыв ветра может сорвать его с места и унести прочь.

У дедули Кассаню Крест австрияков вызывает ухмылку, он говорит, что местные корсиканцы забирались на Капу ди а Вета задолго до парней из Вены. Ему самому не было и восьми, когда он в первый раз дошел до вершины с Панкрацием, моим прадедушкой.

Я понимаю зачем.

Это нелегко объяснить словами, но, оказавшись наверху, на маленьком каменном куполе, где мы сейчас сидим, чувствуешь себя… властелином мира. Ветер гудит в ушах, напевает, бормочет: «Ну же, оглядитесь вокруг, насладитесь видом, немыслимой красотой, сотворенной гигантами. Или детьми. Знаете, как дети лепят из пластилина?»

Я чувствую, что парю, мне кажется, мы с дедом одни-одинешеньки на горе. Во время подъема он останавливался каждые двадцать метров и ждал меня, а сейчас совсем не выглядит усталым. Ему я могу рассказать все что угодно.

Вы теперь хорошо меня знаете и понимаете: я себе не отказала.

– Вот что меня удивляет, дедушка: все здесь тебя боятся. А я думаю, ты добрый.

«Операция Белуга». Дело прежде всего. Нужно его умаслить…

– Злой. Добрый. Это всего лишь слова, детка. Из добрых побуждений можно устроить катастрофу, испортить собственную жизнь и даже убить.

Убить?

Запишу в дневник и подумаю об этом в выпускном классе, на занятиях по философии.

Я повернула голову, чтобы полюбоваться пейзажем, напоминающим жеод[152], виденный мной в Городке науки и индустрии[153] (это был лицейский «визит года»!).

– Дед, где проходит граница участка, который тебе принадлежит?

– Нам принадлежит, Клотильда. Ничто никогда не принадлежит одному человеку. Что бы он стал делать с этим добром? Попробуй представить себе богатейшего богача за всю историю мира. Кто бы это мог быть? Человек, устранивший всех вокруг и живущий один, среди произведенных другими бесценных вещей? Он станет не только самым богатым, но и самым бедным обитателем планеты – ведь сравнивать будет не с кем. Для разговора о богатстве нужны как минимум двое. Смотрела когда-нибудь вестерн? Герои, супруги-поселенцы, строят дом посреди пустыни. Растет семья, умножается богатство, рождаются дети, появляются внуки. Земля, дом, память – нужно их передавать по наследству. Говоря абстрактно, богатство должно быть достоянием племени, рода, всех, кто когда-либо помогал друг другу. Богатство принадлежит острову, стране, всему миру, если человечество способно быть единым, как муж и жена, семья, род. – На этих словах дедуля посмотрел мне в глаза. – К несчастью, не получается. И никогда не получится, и мы должны защищать то, что нам принадлежит. Мы – хранители равновесия между эгоизмом каждого человека и безумием мира. Таков мой ответ, детка, вот все, что нам принадлежит.

Дед обвел пальцем почти весь полуостров Ревеллата до маяка, кемпинга «Эпрокт» и пляжа де л'Альга, чуть задержавшись у Кальви на севере и скал Петра Кода на юге. Он объяснил, что несколько сотен квадратных метров побережья принадлежат Агентству по защите и обустройству прибрежных территорий и океанологам, работающим в Stareso. Странно, почему он не упомянул анклав Пунта Росса, который его отец завещал родителю Наталя, и холмы над пляжем Ошелучча, где взорвался недостроенный курортный комплекс «Скала и Море».

Моя голова-жеод начинала новый оборот.

Сто девяносто градусов. Вид на вершину Монте-Чинто – самую высокую гору Корсики, две тысячи семьсот шесть метров. Если мерить от вершины пика до дна впадины в Средиземном море, глубина которой составляет сотни метров, – той самой, откуда на поверхность поднимаются любимые лакомства дельфинов, – получится больше трех тысяч пятисот метров. Почти Альпы!

– Я люблю тебя, дедуля. Ты сейчас выступал, как киногерой. Смотрел фильмы о крестных отцах, стоящих на страже интересов клана?

– И я тебя очень люблю, Клотильда. Ты не разбазаришь свою жизнь – не позволят принципы и честолюбие. Но…

– Но что?

– А ты не обидишься? Не бросишь меня тут одного? Не рванешь вниз?

– Ответь.