Я нажал «ИСПОЛНИТЬ». Фотосчитыватель с треском втянул Витькину перфоленту. Пульт, отмечающий состояние ячеек памяти, отозвался бегущей волной огней.
Поверхность зеркала Аматэрасу осветилась.
— Есть первая полиграмма, — сказал Эдик.
— Вторая, третья… — сказал Витька. — Старики, попрыгало! Говорил вам, остолопам, что все дело в той готической строчке…
Магистры облегченно улыбались. У меня было ощущение мыши, которую выпустили из исследовательского лабиринта: нос, битый током, болит, лапы подрагивают, а хвоста не чувствую совсем.
— Кофе… — просипел я и решительно глотнул из материализовавшейся кружки.
Умклайдеты потрескивали в руках магистров.
— Старики, — Витька резко помрачнел, раскачивая на ладони умклайдет по канону Аль-Генуби, — вы можете закуклить всю метрику мироздания, но…
— Изыди, Корнеев, — сказал Роман. На лбу его блестели бисеринки пота. — Никто не хочет отлучать тебя от магии и никто не будет рушить науку. Нам всего лишь надо изменить соотношение в неопределенности Ауэрса — фон Берга. Да, ребята, сейчас играйте не в реальном пространстве, а в фазовом.
— Зачем вам метрика мироздания? — сказал я, отдуваясь над пустой кружкой.
— Видишь ли, Саша, нам нужно поговорить с големом науки, — сказал Эдик, — ведь голем и есть практическое решение проблемы Ауэрса. Именно он овеществляет информацию.
Меня пробрал озноб.
— Но ведь не доказано, что големы существуют, — сказал я.
— Простейший способ доказать существование, — сказал Эдик, улыбаясь, — это пообщаться с самим объектом. Любой голем может быть описан некой формулой, объектом, законом, который является его сущностью или — что равносильно — оживляет его. Такие объекты хорошо известны — это композитные пентаграммы и — что более правильно — полиграммы.
У меня снова захватило дух.
— То есть недавно я побывал в пасти голема?
— Нет, — сказал Роман. Он качнул свой умклайдет по канону Икшваку сына Ману Вайвасвады. — Ты прошел по полиграмме, заклинающей голема — или, точнее, воплощающей, — и научился этим големом пользоваться.
Знакомый холодок любопытства потек вдоль спины.
— Интересно, чему же я научился?
— Это интересно, — оживился Витька.
Он явно мне завидовал, но виду не подавал. У меня возникло опасение, что уже завтра, облепленный электродами, могу быть погружен в чан с живой водой и подвергнуться воздействию М-поля легендарного дивана-транслятора.
— По крайней мере, это был не административный и не научный голем, — сказал Роман, отрываясь от картинки на ми-кигами. — Этих големов ты видел со стороны в облике пространственных цветовых структур.
Я кивнул, соглашаясь.
— Может, ты научился рисовать миры? — предположил Эдик. — Или видишь их там, где не видит никто. Ну, завернул за угол, а картина на стене не там, где должна, а там, где ты захотел.
— Я скверно рисую, — растерянно сказал я, мысленно решив, что непременно попробую этим же вечером.
Магистры промолчали. Впрочем, вечер, судя по всему, у нас пока не планировался: солнце висело на прежнем месте, вызолачивая черепичные крыши лабазов. Я осторожно отошел в сторону и заглянул за угол старого, пропахшего бумажной пылью шкафа. Картина с раскинутым над каменистым горизонтом созвездием Ориона висела на прежнем месте, хотя я уже много месяцев хотел перевесить ее ближе к окну и задвинуть шкаф в глухой угол. Я оглянулся. К счастью, магистры на меня не смотрели, колдуя над умклайдетами. Витька даже напевал:
Умклайдет у него на ладони явно накалился, и Корнеев, шипя и перебрасывая его с ладони на ладонь, довел до конца:
«Алдан-ЗМ» продолжал выстраивать сочетания. На поверхности ми-кигами вспыхивали и тлели полиграммы. Часть из них с трудом можно было отнести к этому классу знаков. Летели многоугольники, замкнутые ломаные, штриховые поля. Они переплетались друг с другом, наплывали, объединялись.
Руки у Романа были заняты умклайдетом, и его авторучка сама что-то помечала на листке бумаги, пугая настороженного мыша.
Витька перешел на насвистывание «Марша легкой кавалерии». Эдик недовольно морщился. Мне показалось, что солнце за окном чуть ниже склонилось к крыше лабаза. Похоже, ребятам не хватало мощности, чтобы удерживать время так долго.
— Есть резонанс, — тихо сказал Роман.
Мелькание на экране остановилось. На поверхности зеркала горело геометрическое заклинание науки: перевивающиеся на манер ДНК цепочки колец, соединенных друг с другом. Некоторых звеньев не хватало, некоторые цепочки были безнадежно короткими. Через неравные промежутки они, словно снопы, были перехвачены тонкими шипастыми кольцами.
— Пошла вторая итерация, — сказал я, поиграв ячейками памяти.
