Лето, тишина, деревянные перила лестницы – и сама лестница, тоже деревянная, нагретая солнцем через пыльное высокое окно. Наверное, до сию пору на нём лежит та же самая пыль, что и тогда… Странно всё-таки устроен мир: у людей жизнь прошла, а какая-нибудь пылинка, листик, залетевший с улицы – как лежал, так и лежит себе в уголке того окна.
Дома… Дома пусто. Железная кровать, маленький диванчик, этажерка в углу – и несколько учебников на ней. На полу, у кровати – чемодан, где… ничего. Пустяки. Несколько писем от девчонки из младшего класса, вдруг надумавшей писать ему прошлым летом из какого-то санатория (а потом у них даже не хватило смелости подойти друг к другу). Но письма – так, ни о чем – сохранились. А еще дневник! Нет, школьный-то дневник лежал на этажерке, а личный, где всякие переживания насчет уроков, описания погоды, событий в классе – в чемодане.
Да, еще в комнате – стол и табуретка перед ним. Всё. Даже занавесок на окне, не говоря уж про всякие там шторы – нету. И окно чаще всего – нараспашку, и весь мир – вот он: ряд сараев, несколько двухэтажных – таких же как этот – домов, и частных домишек. И всё прокалено, прожарено солнцем; и жар, и комната – одно целое. Потому он весь день в одних трусах, да никакой «домашней одежды» у него тоже нет, да он и не слыхал о такой.
А вечером, ближе к ночи, да еще после дождя, вид за окном – романтический. Темно, светятся окна и далекие огоньки на столбах, в окно задувает приятный прохладный ветерок, приносит запах тополей. Залетают ночные бабочки, мягко шуршат по стенам…
Открывал книгу, читал:
И Улисс говорит: «О, Цирцея!
Всё прекрасно в тебе: и рука,
Что причёски коснулась слегка,
И сияющий локоть, и шея!»
А богиня с улыбкой: «Улисс!
Я горжусь лишь плечами своими
Да пушком апельсинным меж ними,
По спине убегающим вниз!»
Каково читать такие строки в 17 лет?! Аж мурашки по спине… Хотя и понимал: юмор. А кто такие Цирцея да Улисс – тоже узнал, чуть позже, когда на филфак поступил; античная литература – на первом курсе. До сих пор где-то учебник стоит, на полке…
Да, а многие ли тогда читали стихи? В его окружении, как понимаете, никто не читал. А вообще… Как всегда: единицы. Больше пишут, нежели читают. Как заметил один мастер слова, «если бы всех художников и писателей … внезапно унесла чума египетская… большинство граждан даже не заметили бы потери»…
Но… Вы же романтик, дорогой читатель? Иначе бы не дошли до этих строк. Романтика… Впечатления от стихов (пушок апельсинный, бегущий вниз), залетающий в окно ветерок, чьи-то голоса на улице… Никаких событий, одни впечатления – дороже многих, многих событий; они и стихи научат любить, и каждую минуту жизни ценить, и… и в жизни смысл видеть, а не просто череду житейских событий.
Голоса во дворе стали ближе, слышнее – девичьи голоса. Нина с подругой… Он тихо опустился на табуретку, глядя в окно, на звёзды в небе…
– Хм-хм… Хм… Витя…
Витя замер. Снизу его не видно, но открытое окно, свет… Понятно же – дома.
Сидел, думал: выглянуть – не выглянуть… Нет-нет, не боялся, не волновался, и что сказать – сразу бы нашелся: язык, что называется, подвешен хорошо. Но дома – это не на улице, в компании, тут язык малость присыхает… Да и не разговаривали они, по сути-то дела, еще ни разу!
Пока так сидел-думал, и уже было собрался выглянуть с весёлым видом – голоса притихли, стали удаляться…
Он еще посидел, посмотрел на звёзды, на далёкие огоньки… Сердце всё-таки стучало, мысли скакали-перескакивали-путались – спать не хотелось. Решительно встал, выглянул в окно. Никого. Шевелит листиками тополь, у входа внизу светит лампочка, освещая стол и две скамейки – тогда столы-скамейки были у каждого дома, подъезда; и дверь нараспашку…
Оделся, спустился вниз, присел на скамейку – так, безо всяких мыслей. Пожалуй, первый раз в жизни: ночь, на скамейке, один… Обычно за этим столом днём сидели старушки, тихо о чем-то говоря; а вечером, бывало, и мужики выходили – молча посидеть, покурить. Отдохнуть. Все работали много, трудно, тяжело (это он сейчас понимает). С получки, с аванса мужики приходили домой пьяные: законно выпивали! Повкалывай-ка с лопатой, ломом, кувалдой…
А сейчас место он занял – с пушком апельсинным… в голове. Законно. Мужики, тётеньки, старушки – спят, а он, начитавшись, впечатлениями пропитавшись – вот, звёзды считает, шорох тополя слушает… Новое поколение! Двадцать лет после войны прошло – подросли и такие… Мужики-тётеньки-старушки книжки уважают, но читать их привычки не имеют: только купят иногда, книжную полку занять… Даже скажут: «Читай! Может, не будешь вкалывать, как мы»…
