Сергей чувствовал, что в доме, кроме него самого, Гунтера и отшельника, живет еще кто-то. Однажды даже попытался узнать у германца, какая сволочь кидалась посудой и огрызками, на что получил дебиловатый ответ: «Домовой. Их тут полно».
Казаков покрутил пальцем у виска и пошел в лес за хворостом. Вечером Гунтер попытался объяснить, что домовые отнюдь никакие не сверхъестественные твари, а животные, похожие на гибрид обезьянки с кошкой. И наделенные частицей разума. Немного напоминают маленьких детей — любопытные и привязчивые. Только человеческий ребенок развивается, учится, а мыслительные способности домового ограничены. Он почти ничего не запоминает, кроме своего хозяина и нехитрых обязанностей по дому. Погасить упавшую свечу, накормить голодную лошадь, охранять жилище.
— Ты их видел? — нахмурился Казаков. — Домовых?
— Конечно, — ответил Гунтер и указал взглядом на очаг. — Он где-то там живет. За печкой. Норка, наверное, как у енота. Отец Колумбан пошел в деревню, так что мы можем посидеть и подождать. Авось вылезет.
Казаков помнил лишь мелькнувшую расплывчатую тень, возникшую за его спиной, когда он первый раз заглянул в землянку святого отца. Но дальше-то предметы летели из пустоты! Именно из пустоты. Полтергейст. Не было никакого домового.
Смерклось. Гунтер зажег толстенные свечи, поставил на стол и углубился в изучение какой-то книжки на латинском. Казаков терпеливо ждал. Ничего. Ближе к полуночи Гунтер встрепенулся.
— Вон он, погляди, — германец кивком указал на лавку возле стола. Гунтер отлично видел, как небольшое бурое существо, смахивавшее на плюшевого мишку с маленькими человеческими ладошками и темными глазами, появилось из темноты и полезло на стол, поискать еды. На людей домовой внимания не обращал.
— Да где? — не понял Казаков.
— Вон! Там! Уже на стол забрался.
— Не пудри мне мозги, — возмутился Сергей. — Там никого и ничего нет! Где?
— Протри глаза, — посоветовал германец. — Видишь, он хлеб взял? Эй, приятель, а тебе разрешили?
Домовой угрюмо посмотрел на хозяйского гостя, сморщил покрытую короткой шерстью физиономию и пискнул:
— Живу я тут. Что, буду всяких спрашивать, что можно, а что нет? Есть дай!
— Ну ты нахал, — изумился Гунтер. — А кто вчера мой ремень спрятал?
— Красивый, — ответило существо. — Взял поиграть. Жалко, да?
— Да нет, не жалко. Только возвращай всегда, иначе потом не доищешься.
Казаков сидел с открытым ртом. Германец на его глазах вел диалог с пустотой. Бросал реплики, дожидался неслышимого ответа и говорил снова. Смешно другое: кусочек хлеба вдруг поднялся со стола, висел в воздухе и постепенно таял. Полтергейст. И ничего другого.
— Не вижу! — повторился Казаков. — Что это ты с хлебом сделал? Фокус?
Гунтер смотрел недоуменно.
— Ничего не понимаю, — помотал он головой, встал и, подойдя к столу, спросил у домового: — Тебя можно взять на руки, показать? Не будешь кусаться?
— Кому показать? — не поняла тварюшка, но согласилась: — Бери.
Германец осторожно поднял теплое пушистое создание и принес на лавку. Усадил прямо перед Казаковым. Тот заинтересованно наблюдал за странными эволюциями коллеги-оруженосца: взял комок пустоты, будто невидимого ребенка, приволок эту пустоту к лежанке и положил на волчью шкуру. Да еще и делает жесты, будто гладит кого-то.
— Это такой особенный немецкий прикол, в который русские не въезжают? — в груди начала подниматься волна злости. — Никого и ничего тут нету!
Пошел односторонний диалог на норманно-французском. Фраза Гунтера, пауза, новая фраза. Домовой Казакова рассмотрел и даже обнюхал. Запах не понравился. Сказал, что таких людей раньше он
Гунтер перевел. Казаков, сжав зубы от ярости, рубанул ребром ладони по пустоте, она словно чего-то коснулась, но это ощущение мигом исчезло. Спустя мгновение в лоб новоявленного оруженосца полетел снаряд в виде крупного зеленого яблока. Так по-хамски с домовым никогда не обращались.
— Твою мать! — орал Казаков на ничего не понимающего германца. — Охренел? Еще одна такая шутка, и… И сдохнешь! Понял?! Сдохнешь! Никаких «если», никаких «но»! Просто сдохнешь!
Русский, кипя от злости, вылетел из землянки, хлопнул дверью так, что пыль с потолка посыпалась, схватился у поленницы за топор и, хотя дров было достаточно, а света маловато — луна да звезды, начал ожесточенно раскалывать березовые поленья.
Оскорбленный домовой, потирая лапкой ушибленную спину, отправился в свою нору. Захватив попутно черную жилетку с карманами, принадлежавшую обидчику (она потом была спрятана за алтарь отца Колумбана), и маленькую баклажку с вином — видимо, для поправки нервов.
Наутро жилетку-разгрузник искали все, а Казаков неустанно обвинял Гунтера в похабных шутках. Даже увещевания смиренного отца Колумбана не подействовали, хотя Казаков за последние дни проникся к рассудительному отшельнику изрядным доверием и уважением.
