Напряжение звенело под крышей маленькой часовни, как натянутая до предела лучная тетива. И наконец она не выдержала, с еле слышным звоном лопнув.
…Тьерри как-то не сразу осознал: больше не слышно ни криков, ни молитв. Оказывается, он даже не заметил, что Рамона развязали — тот, взъерошенный и не похожий сам на себя, сидел прямо на каменном полу и, захлебываясь, пил из глиняного кувшина. Вода проливалась, разбегаясь темными ручейками. Олиба прямо-таки лучился благостью. Мелькнувшая в полосе света физиономия капеллана Уриена выражала крайнее изумление пополам с недоверием. Отступивший в сторону брат Доминик, напротив, выглядел настолько уставшим, что Тьерри невольно ему посочувствовал — монах старался из всех отпущенных ему сил. Кажется, он и в самом деле достиг успеха: пускай взгляд Рамона рассеянно блуждал по предметам и лицам, в нем появилась некоторая осмысленность.
«Нет, этого не может быть. Иначе я уже не знаю, чему верить. Заезжий монах силой веры и молитвы излечил безумца! Подобная история хороша для коротающих вечер паломников и юных восторженных дев. Не хватало только, чтобы сейчас кто-нибудь заблажил: „Чудо! Чудо!“. Я не хочу к нему подходить. Если Господь не остановил моего брата раньше, то почему Он решил вмешаться сейчас?»
— И ваши сомнения рассеялись, подобно туману под ветром, — победительно изрек монсеньор Олиба, углядев по-прежнему подпирающего колонну и хранившего молчание Тьерри. — К вашему брату вернулся рассудок…
— Что с того? — равнодушно откликнулся Тьерри. — Это не снимает с него вины за содеянное.
— Э-э… — Епископ замялся, прикидывая возможное развитие событий. — Предположим, покаяние пред ликом церкви и щедрое пожертвование в пользу семей и родственников безвинно погибших…
— А через месяц он опять примется за старое, — напророчил Транкавель-средний. — Что тогда, ваше высокопреосвященство? Снова вызывать inquisitios и учинять очередной экзорцизм?
Монсеньор Олиба отмолчался.
Поддерживаемый с двух сторон монахами Рамон неуверенно поднялся на ноги и, шатаясь, побрел к выходу из часовни. На пороге замешкался, поводя наклоненной головой влево-вправо, точно бык, вышедший из темного хлева на яркое солнце. Тьерри нехотя оторвался от колонны: надо кликнуть слуг, решить, куда поместить братца…
— Не боишься, пес Господень? — мягкий, даже чуточку смешливый голос, словно его обладатель приглашал всех вволю посмеяться над не совсем пристойной шуткой. Тьерри слишком поздно сообразил, что говорит не кто иной, как Рамон. Многолетний опыт гласил: когда голос наследника Ренна становится столь обманчиво дружелюбным и вкрадчивым, жди беды. Большой беды. — А зря. Волки всегда убивают собак. Знаешь, почему? Для их же пользы — чтобы не тосковали всю жизнь на цепи в ожидании подачки.
Братьев разделяло всего пять, от силы шесть шагов. Никто не успел вмешаться, крикнуть, потянуться за оружием. Стремительным движением Рамон вывернулся из поддерживающих его рук, оказавшись за спиной у брата Себастьяна. Короткий, отвратительный хруст — Тьерри никогда не приходило в голову, что можно вот так запросто свернуть шею. Человек в черной рясе мешком завалился вперед, вытаращенные глаза на противоестественно занявшем место затылка лице потерянно уставились на островерхий купол часовни. Вылетевший наружу Рамон на долю мгновения замешкался, озираясь и оценивая противостоящие силы. Боком перемахнул низкую каменную ограду и под испуганные вопли исчез из вида.
— Разбился, — выдохнул над плечом у Тьерри монсеньор Олиба, только что окончательно отказавшийся от мысли понять когда-нибудь поступки Бешеного семейства. Несмотря на почтенный возраст и грузность, его высокопреосвященство опередил Тьерри в рывке к ограждению. Перевесившись через каменную стенку, они увидели вполне живого — и вроде бы даже не пострадавшего — Рамона, ястребом врезавшегося в стайку перепелов, то бишь в кучку молодых людей, намеревавшихся покинуть замок. Наследник Ренна яростным рывком выкинул кого-то из седла, взлетев на спину испуганно закрутившейся лошади. Окружающие шарахнулись в разные стороны — все, кроме одного, кутавшегося в просторный темный плащ и с низко, до самых глаз, надвинутым капюшоном. Суконная ткань слева оттопыривалась, приподнимаемая накрученной вокруг головы многослойной повязкой. Человек прокричал что-то неразборчивое, Рамон не пожелал ему ответить. Вскинул голову в облаке всклокоченных темных волос, поискал разъяренным взглядом брата. Нашел, зацепился.
