На следующее утро разъехались и гости, ночевавшие в комнатах трактира, все немного растерянные и встревоженные пережитым. Черного коня в конюшне уже не было: должно быть, Себастьян Эйхен-Райцкер уехал задолго до рассвета, не попрощавшись. Энно тоже исчез, к огорчению старика Пфиффера, а вот хозяин трактира этому даже обрадовался, несмотря на то что конюх трудился прилежно. Вероятно, предположил Лорхель, молокосос понял, что после его невероятных рассказов в «Старой липе» сплетен не оберешься, вот и сбежал. Ничего, такой проныра всегда найдет работу.
Покачав головой, Лорхель Зайтлинг и его слуги принялись за уборку. Большое собрание закончилось не лучшим образом. Оставалось надеяться, что ужасный вечер забудется как можно скорее.
Спустя две недели, в один из прохладных и ветреных вечеров, Бульрих устроился дома в маленькой зеленой гостиной перед камином, в котором уютно потрескивал огонь. Придвинув ближе любимое кресло, старый квендель ощутил ногами тепло пламени; стало даже слишком жарко. Однако он с радостью терпел, потому что так снова чувствовал себя живым. Голод, жажда, удовольствие и даже боль – все что угодно лучше, чем бессмысленная дрема. Холод остался только внутри, хотя Бульриха больше не мучили кошмары и мрачные воспоминания. О последнем, однако, он особенно сожалел и часто ломал голову, пытаясь понять, что же скрывается в загадочной тьме, которая никак не рассеивалась в памяти. После совета в «Старой липе» старик Пфиффер посоветовал ему не напрягаться понапрасну, но Бульрих понимал, что Одилий все еще втайне надеется на прояснение его разума. Гортензия же еще более решительно выступала за то, чтобы ничего не предпринимать, только отдыхать, вкусно есть и крепко спать без сновидений. И вот теперь Бульрих держал в руках очередную кружку дымящегося пунша со специями, приготовленного по старому рецепту Самтфус-Кремплингов, – преданная соседка принесла вскоре после ужина небольшой чайник и подогрела на огне.
– На твоем месте я бы перестала размышлять. Бесполезно пытаться что-то выяснить, – сказала Гортензия, усаживаясь у камина рядом с Бульрихом, чтобы составить ему компанию за пуншем. – Именно это я пыталась сказать Одилию с самого начала. Но он не захотел меня слушать, а теперь Бедде становится все хуже и хуже. Я не хочу сказать, что в этом виноват Одилий, вовсе нет, но тот ужасный вечер на совете дался ей слишком тяжело.
Она смущенно прикрыла глаза и замолчала. В конце концов, Бульрих нуждался в отдыхе, а грустные разговоры не самое подходящее занятие перед сном. Поэтому Гортензия старательно избегала долгих бесед серьезного содержания и опекала соседа со сдержанностью экономки, которая знает, когда пора оставить больного в покое.
Бульриха это новое ненавязчивое поведение ничуть не удивило, хотя он обнаружил, что властный характер Гортензии приятно смягчился. Даже заметив, что она постоянно стремится убрать с глаз его трубку и кисет с табаком, старый картограф не стал обижаться и ничего не сказал по этому поводу. Откинувшись в кресле, полусмежив веки и делая вид, что подремывает, он запомнил укромное местечко, куда соседка спрятала трубку. Та, в свою очередь, не стала ничего говорить, когда на следующий день от него отчетливо пахнуло дымом, – словом, они прекрасно поладили.
Иногда по вечерам Бульрих ловил себя на мысли, что ждет, когда же появится Гортензия. Так было и сегодня, потому что в одиночестве становилось не по себе: тени в комнате по мере приближения сумерек все удлинялись, а из углов к креслу будто бы тянулись тонкие щупальца-пальцы. Это ощущение не покидало картографа после «исчезновения и возвращения к жизни», как он сам говорил. Такие мрачные впечатления и мысли внезапно настигали его в излюбленном уединении и угнетали неведомой доселе меланхолией.
Его бедная невестка, которая никогда не была склонна к опасным приключениям, получила жестокую рану и теперь неумолимо угасала. Когда Бульрих узнал об этом, на плечи ему легло тяжкое бремя угрызений совести. Наверняка в ту ночь все сложилось бы иначе и чудище не появилось бы в беседке, если бы картограф из Зеленого Лога, вопреки обычному своеволию, держался подальше от Сумрачного леса.
