Темный свет окошка выпукло отражался в его коричневой апостольской лысине, окруженной старческими серо-желтыми волосами.
Единственный целый глаз смотрел кругло и пронзительно, как у петуха, в сторону.
Другой - был слепой, с белым, тусклым бельмом.
- Один глаз на нас, а другой на Арзамас, - хохотал, подергиваясь, Саенко,
Он тащил к себе голову Загирова. Он мял ее, обнимал, гладил, щипал волосы.
Трижды уже, отворачиваясь, лазил Саенко в свой потайной карман, и трижды хозяин ходил куда-то через двор по колено в бурьяне и возвращался с желтыми кислыми огурцами в руках и с раздутым карманом.
- Слушай меня, корешок, слушай меня, татарская морда! - кричал Саенко, суясь мокрым ртом в ухо Загирова. - Понимай меня!..
И он продолжал завывать:
Эх, был я мальчик с синими кудрями,
На строительство попал.
Сиротой остался бездомным,
Без вины, товарищи, пропал!
- Пусти, Коля, пусти...
- Полегче, ребятишки, полегче!
Стаканы валились с мокрого верстака.
Саенко кричал:
Стаканчики да гра-не-ные
Упали да со сто-ла-ла!
Пил Саенко. Пил набожно хозяин. Загиров сначала не пил, отказывался, жадно смотрел на огурцы.
- Пей, татарин, пей, корешок. Гуляй, не стесняйся. Не обижай меня. Меня каждый обидеть может. Я угощаю. Может, я свою судьбу прогуливаю!..
Он совал Загирову в зубы стакан.
За окном бежала синяя до черноты конопля.
Загиров, стиснув зубы, взял стакан. Он опустил в него пальцы и сбросил в сторону несколько капель. Зажмурился. Выпил. Потянулся к огурцу.
- Обедай, обедай, такую твою мать! - хохотал Саенко.
Водка ударила Загирову в голову.
Он опять опустил пальцы в стакан, стряхнул на стружки и выпил.
Он подражал старым татарам. Аллах запрещает пить водку. В Коране написано, говорят старики, что в капле водки сидит дьявол. Но они были хитрые, эти старики. Они опускали в стакан шафранные пальцы и сбрасывали на пол каплю, ту самую каплю, в которой сидит дьявол. А остальные уже можно было пить безопасно.
Загиров пил натощак и быстро хмелел.
Ему захотелось рассказать дружку про хитрых стариков, про каплю, про дьявола и про Коран.
- Слушай. Коля, - говорил он, доверчиво разводя рот до ушей, до острых, глиняных, движущихся ушей, - слушай, Коля, что я тебе скажу. Как наши старики пьют, так непременно каплю сбрасывают. Ну, сбрасывают прямо пальцами каплю, потому что в той капле обязательно нечистая сила, то есть в той капле обязательно черт; такие хитрые у нас старики, и книга есть. Коран называется, понимаешь, Коля... Коран называется, старики говорят...
Саенко злобно смеялся.
- А, татарская твоя морда, понимаю, бога своего хочете обманывать.
- Бога не обманешь, бога не обманешь, - бормотал хозяин, крестясь в черный угол. - Его не обманешь.
- Твой бог дурак, идеот, пить людям не позволяет, а наш бог - во, что надо, на большой палец, жри сколько хочешь! Не правда, хозяин?
Загиров миролюбиво ухмылялся:
- Зачем так говоришь, Коля? Наш бог, ваш бог, татарский бог, православный бог. Один бог у всех людей, один хороший бог у всех людей.
Он с радостным бессмыслием бормотал эти слова, много раз слышанные в детстве от разных людей. Он широко, нежно и робко улыбался.
LII
Хозяин надел очки. Он тянул с полки маленькую толстую книжечку в черном шагреневом переплете с золотыми словами "Духовные песни".
Он открыл ее и перекрестился.
- Блажен народ, у которого господь есть бог, - прошептал он, благолепно закрывая глаза.
И вдруг он вразумительно запел высоким, негнущимся, заунывным голосом:
Велика страна родная;
Как могучий богатырь,
Полушарье край от края
Охватила ее ширь.
Но к величию пространства
Возвеличь ее, благой;
Правдой первохристианства,
Жизнью истинно святой,
Силой духа, силой слова
Осчастливь судьбу Руси.
К высям царствия Христова
Мысль народа вознеси.
Хозяин поднял целый глаз к темному потолку и повторил с наставительным, углубленным выражением:
К высям царствия Христова
Мысль народа вознеси!
- А ты говоришь - ваш бог, наш бог! - закричал Саенко. - Наш бог вот какой, эх ты, татарская твоя морда.
- Зачем, Коля, ругаешься? - жалобно сказал Загиров. - Ай, как нехорошо, ай, как плохо. Что я тебе сделал такое?
Хозяин продолжал, строго взглянув на товарищков:
Да умрет кумир телесный,
Материальный идеал;
Дай, чтоб идеал небесный
Над страною воссиял!
Изо всей силы захлопнулась дверь и вновь распахнулась.
Ветер, пыль и дождь ворвались в сарай.
Сухим облаком встали и закружились стружки, С полки полетела жестянка с гвоздями. Книжка замелькала листами и закрутилась, как подстреленный голубь.
Через двор пролетала вырванная с дерева ветка.
Черные башни бурана рушились на станицу.
Свет померк.
Хозяин бросился к двери. С грохотом посыпались гробы. Метались и хлопали вишневые полотнища знамен.
Хозяин тащил распахнувшуюся дверь за веревку, как упрямую лошадь. Наконец, он ее захлопнул.
Бежала совершенно уже черная конопля.
- Ай, плохо ребятам на участке, ай, плохо, - бормотал Загиров.
- Пей, татарская морда! - кричал в беспамятстве Саенко. - Слыхал: да умрет кумир телесный, матерьяльный идеал!.. Крой!.. Крой дальше! Пусть его вывернет из земли, к чертовой бабушке! Пускай чисто все поваляет!
