Башни бурана летели через станицу, через плотину, через озеро - к площадке строительства.
- Эй, хозяин, хороший человек, седай ко мне, слушай, что я тебе скажу. Смотри сюда.
Саенко отвернулся и, валясь, стал поспешно рыться потайном кармане. Он вытащил протертый до дыр листок бумаги, исписанный полинявшим химическим карандашом.
- Смотри здесь, смотри здесь, хозяин. Папаши моего, отца моего родного письмо. Три месяца назад получил. Его как угнали, папашу моего, отца моего родного. Как записали в кулаки, как угнали... Письмо оттудова пришло. Стой! Не хватай! Не хватай руками папаши моего родного слова. Не заслоняй мне света, не заслоняй, а то убью!
Саенко припал головой к плечу хозяина.
- Слышишь, что папаша оттудова пишет: "Ничего не препятствуй", - пишет. Видишь? "Ничего, пишет, не препятствуй. А где у кого какая наша скотина возьми на заметку. На память возьми скотину. А бжёл поморозь, пускай бжёлы лучше подохнут, чем им достанутся". Можешь ты меня понять, хозяин?
По лицу Саенко текли слезы.
- Так, так, так, - кивал головой хозяин, шептал: - Правильно. Пусть лучше померзнут... Верно пишет, верно.
- Стой! Дальше. Смотри дальше: "В колхоз погоди, а впротчем, как хотишь". Можешь ты это понимать, хозяин? "Впротчем, как хотишь, как хотишь..."
Саенко упал головой в стружки и вдруг вскочил.
- Пей, татарин. Пей, паразит. Моего отца родного угнали, а ты пить не хотишь!
Он в ярости схватил татарина за голову и стал наливать в рот из бутылки.
Водка текла по подбородку, заливалась за ворот.
- Ты чего меня мучишь? - шептал, вырываясь, Загиров. - Какой я тебе паразит?
Его зубы были тесно сжаты, он дрожал. Водка била ему в голову. Голова кружилась. В глазах текло окно.
- Молчи, морда! Молчи! Ребят на участке жалеешь? А отца моего родного не жалеешь? Пей, татарская харя.
- Не ругайся!
Загиров страшно побледнел.
- Я тебе не говорю - русская морда. Все люди одинаковые.
- Брешешь, сукин сын, брешешь. Я с тобой не одинаковый. Я тебя купил и продал. Я тебя купил за десятку со всеми твоими татарскими потрохами. Ты теперь мой холуй. Эй, холуй, снимай с меня чуни! М...морда! Х...холуй!..
Загиров густо покраснел. Его карие глаза налились кровью и стали как спелые вишни.
- Собака! Ты собака! Ты хуже, чем собака!
Трясясь мелкой дрожью, Загиров всунул Саенко в рот указательные пальцы и стал разрывать, выворачивать губы, крашенные анилином.
- Я тебе убью! Я тебе убью! Я тебе понимаю, какой ты... - хрипел он. Я тебе в Гепеу тащить буду. Пусть тебя убьют. Ты хуже, чем бешеная собака. Ты кулацкий сын, ты кулацкий пес.
Он с наслаждением, рыча, как собака, повторял:
- Ты кулацкий пес, ты кулацкий пес! Те - люди, а ты кулацкий пес, тебя стрелить надо!.. Ты - жулик!
Саенко растопыренными пальцами уперся в горячее лицо татарина. Из углов его рта, как вожжи, потекли кровавые слюни.
- Гости, гости, полегче, - бормотал хозяин. - Гости-и!
Они покатились по полу.
Хозяин изловчился и ударил Загирова пяткой в спину.
Загиров вскочил на ноги и, натыкаясь на опрокинутые вещи, на гробы и табуретки, путаясь в знаменах, кинулся к двери.
Он рванул ее и выскочил во двор.
Ему не пришлось бежать. Вихрь подхватил его, опрокинул и кубарем прокатил через прижатый к земле бурьян.
Калитка слетела с нетель. Загремела вывеска.
Вдоль заборов летел, кувыркаясь в воздухе, петух, точно вышивка, сорванная с полотенца.
Бешено крутились нарисованные стрелки часов.
Впереди стояла черная стена уходящего по ветлам бурана.
LIII
Налбандов резко снимает трубку.
Звякает вилка.
- Алло! Центральная! Алло!
Он торопится.
Каждую минуту буран может обрушиться и повредить телефонную линию.
Налбандов стоит в пальто и фуражке, с палкой под мышкой, с трубкой у щеки, набок склонив голову.
- Дайте соцгород.
Трубка растет вдоль щеки, как бакенбарда.
- Центральную лабораторию! Благодарю вас. Говорит дежурный по строительству. Налбандов, да. Здравствуй, Ильющенко. Дело такого рода...
Налбандов, прищурясь, целится в окно. Там - невообразимый хаос. В сумерках лицо Налбандова приобретает землистый, картофельный оттенок.
- Вот что, Ильющенко. Сейчас же пошли там кого-нибудь на шестой участок. Там Маргулиес показывает очередные фокусы. Да, да, Харьков, конечно. С ума сошли. Совершенно верно. Пусть возьмут пробы бетона для испытания на сопротивляемость. Но, конечно, по всей форме: официальный акт, комиссия, представители общественности, прессы - все, что полагается. Через каждые пятнадцать - двадцать перемесов - проба. И пусть доставят кубики в лабораторию. Посмотрим, посмотрим. Ты сам пойдешь? Еще лучше. Я тоже заеду. Что буран? У нас еще нет. А у вас? Уже сносит палатки? Хорошо. Будь здоров. Посылаю аварийную.
Налбандов, не отнимая трубки от щеки, прижимает указательным пальцем вилку.
Короткий звяк разъединения.
Лампочка медленно гаснет, но от этого в комнате не становится темнее. Все тот же ровный, серый, зловещий свет. Ни день, ни ночь. Предметы видны, но детали - неразборчивы
Гнутся стекла.
Чернильница, потерявшая масштаб, стоит в пустыне комнаты, как мечеть.
Налбандов снимает палец с вилки и спокойно говорит в трубку:
- Аварийная!
