– Я повторяю, что-то в нашей работе нужно менять, – твердо повторил Прейн. – В лагерях содержатся тысячи здоровых, крепких, активных людей, которые не приносят никакой пользы обществу и стремительно деградируют сами. Мы подвергаем их настоящей пытке бездействием и бездельем. Дни напролет они просиживают на плацу, где им запрещено даже общаться друг с другом. Я не знаю, может быть, таким образом их пытаются научить некой форме медитации, однако пока это не дает никаких результатов. По вечерам все их напряжение выплескивается наружу, из-за чего происходят многочисленные нарушения порядка. Все эти люди не преступники, они просто на время изолированы от общества, куда они рано или поздно вернутся. И я спрашиваю вас, кем они станут после возвращения?! Не будет ли лекарство, которым мы их здесь пичкаем, опаснее самой болезни?! И как оно скажется на нас самих? Скука – обоюдоострое оружие! Не далее как вчера двое охранников от скуки дали бежать заключенному; к счастью, он не ушел далеко.
– Я согласен с вами! – перекрывая снова усилившийся шум, поднялся с места тучный штандарт-комиссар. – У меня в лагере маются дурью полторы тысячи человек, и я чувствую, что сам дурею, глядя на них! Зэков надо занять делом! Пусть шьют мешки, роют канавы или еще что там!
– Это не так-то просто, – раздался чей-то рассудительный голос из глубины комнаты. – На этом проклятом плато незачем копать канавы и нечего добывать. А мешки, которые здесь будут шить, окажутся золотыми. Не забывайте, что все сырье придется завозить сюда извне!
– А какая разница, – проворчал кто-то. – Да хоть из-за границы! А то что получается – мы работаем, а они тут, знаете ли, прохлаждаются! Предлагаю написать рапорта с просьбой переквалифицировать наши лагеря в трудовые, и все тут!
– Господа, господа! – пожилому штурм-комиссару кое-как удалось привести собрание к порядку. – Прежде чем писать рапорты, давайте выслушаем присутствующего здесь представителя центра!
В заднем ряду не спеша встал невысокий человек в мундире штандарт-комиссара, и Билону сразу же захотелось спрятаться под скамейку, а еще лучше – оказаться где-нибудь подальше отсюда. Представителем центра был не кто иной как Хартен Ринше, бывший координатор СОП в районе Гамбрук по прозвищу Главный Шпион.
Однако Ринше, казалось, не обращал внимания на замершего Билона.
– Для начала, я хотел бы поблагодарить уважаемого штандарт-комиссара Прейна за его смелость, – сказал он негромким голосом. – Концепция изоляционных лагерей и в самом деле страдает определенными недоработками. Судя по всему, мы от нее откажемся. Как очень верно заметил господин Прейн, заключенные лишь временно изолированы от общества, и наша задача, чтобы они вернулись в него по-настоящему полезными его членами! К сожалению, преобразование всех изоляционных лагерей в трудовые, как здесь прозвучало, вряд ли возможно по экономическим соображениям. Тем не менее, перевоспитание трудом и жесткой дисциплиной по-прежнему остается краеугольным камнем нашего подхода к тем, кто в силу различных обстоятельств сбился с пути. Я бы хотел, чтобы вы выслушали штандарт-комиссара Пазука, занимающего пост коменданта экспериментального воспитательного лагеря. Его опыт был признан успешным примером для подражания.
Штандарт-комиссар был молод, вряд ли старше тридцати пяти лет, и смотрелся очень эффектно в безупречном черном мундире с зауженной талией, подпоясанном портупеей, и фуражке с высокой тульей.
– Наша концепция воспитания основана на том, что мы премируем заключенных за правильное поведение и наказываем за проступки, – сказал он высоким, словно позвякивающим голосом. – Я – бывший спортсмен, поэтому мне было легче основать систему на привычных мне очках и баллах. Каждый заключенный, попадающий в лагерь, получает за сутки два балла, и до всех доведено, что тот, кто наберет тысячу баллов, будет немедленно освобожден…
– Так что, получается, за примерное поведение они могут выйти на волю уже через полтора года? – спросил кто-то с места.
