Ожидали ли они роковых слов: «Раз-два-три — стреляй!».
Нет. Был назначен другой сигнал, и он прозвучал. Чей-то громкий голос крикнул:
— Звони!
У столба, на котором висел колокол, можно было различить три или четыре темные фигуры. После приказа они зашевелились. Вместе с движением их рук, едва заметным в темноте, раздался звонкий удар колокола. Этот звук, обычно возвещавший радость, созывавший народ для участия в свадебных торжествах, теперь был сигналом к началу смертельного боя.
Звон продолжался недолго. После первого же удара, люди, дергавшие веревку, увидели, что в их услугах больше нет необходимости. Противники бросились в таверну, раздался сухой треск револьверных выстрелов, дребезжание разбитого стекла, и звонившие поняли, что они производят только лишний шум. Бросив веревку, они, как и все остальные зрители, стали прислушиваться.
Никто, кроме самих участников, не видел, как происходила эта странная дуэль.
При первом же ударе колокола противники вошли в бар. Ни один из них не задержался снаружи. Поступить так — означало бы прослыть трусом. Сотня глаз следила за ними, и зрители знали условия дуэли: ни тот, ни другой не должен стрелять, прежде чем переступит порог.
Как только они вошли, сразу же раздались первые выстрелы. Комната наполнилась дымом. Оба остались на ногах, хотя оба были ранены. На белый песок пола брызнула кровь.
Вторые выстрелы также последовали одновременно, но они были сделаны уже наугад, так как дуэлянтам мешал дым.
Затем раздался один выстрел, сразу за ним другой, потом наступила тишина.
Перед этим было слышно, как враги двигались по комнате. Теперь этого звука больше не было.
Наступила глубокая тишина. Убили ли они друг друга? Нет. Вновь раздавшийся двойной выстрел оповестил, что оба живы. Пауза объяснялась тем, что противники пытались найти друг друга и напряженно всматривались сквозь завесу дыма. Оба молчали и не шевелились, чтобы не выдать, где каждый из них находится.
Снова наступила тишина, на этот раз более длительная. Она оборвалась двойным выстрелом, за которым последовал шум падения двух тяжелых тел.
Затем послышалось барахтанье, стук опрокинутых стульев и еще один выстрел — одиннадцатый. Он был последним.
Толпа любопытных видела только облака порохового дыма, выплывавшие из дверей, тусклое мерцание ламп и время от времени вспышку света, сопровождающуюся треском, — и все.
Слышали они гораздо больше: звон вдребезги бьющегося стекла, грохот падающей мебели, опрокинутой в жестокой борьбе, топот ног по деревянному полу и время от времени сухой треск револьверного выстрела. Но голосов тех, чья взаимная ненависть привела к этой схватке, не было слышно.
Никто из стоявших не знал, что происходило внутри бара, только по звуку выстрелов можно было понять, как протекает дуэль. Они сосчитали одиннадцать. Затаив дыхание, все ждали двенадцатого.
Но вместо выстрела послышался голос мустангера:
— Мой револьвер у вашего виска! У меня осталась еще одна пуля. Просите извинения, или вы умрете.
Толпа поняла, что дуэль близится к концу. Некоторые смельчаки заглянули внутрь. Они увидели противников, распростертых на дощатом полу. Оба были в крови, оба тяжело ранены; белый песок вокруг них покраснел от крови; на нем были видны извилистые следы там, где они подползали друг к другу, чтобы выстрелить в последний раз; один, в вельветовых брюках, опоясанный красным шарфом, слегка приподнявшись над другим и приставив револьвер к его виску, грозил ему смертью.
Такова была картина, которую увидели зрители, когда сквозняк рассеял пороховой дым и позволил им различить, что делается внутри бара.
Тут же послышался и другой голос, голос Колхауна. В его тоне уже не было заносчивости. Это был просто жалобный шепот:
— Довольно... Опустите револьвер... Извините...
Дуэль для Техаса не диво. По истечении трех дней о ней уже перестают говорить, а через неделю никто даже и не вспоминает о происшедшем, за исключением, конечно, участников и их близких.
Так бывает даже в том случае, если на дуэли дрались люди уважаемые и занимающие видное положение в обществе. Если же дуэлянты — неизвестные бедняки или приезжие, одного дня бывает достаточно, чтобы предать забвению их схватку. Они остаются жить лишь в памяти противников — чаще одного, уцелевшего, и еще, пожалуй, в памяти неудачливого зрителя, получившего шальную пулю или удар ножа, предназначавшийся не ему.
Не раз мне приходилось быть свидетелем уличных схваток, разыгрывавшихся прямо на мостовой, где ни в чем не повинные, беззаботно гулявшие горожане бывали ранены или даже убиты в результате этих своеобразных дуэлей.