Фелим открыл корзинку; в ней было много всякой всячины: несколько бутылок вина и прохладительных напитков, уложенных среди всевозможных сладостей и деликатесов — изделий кондитера и повара. Не было ни письма, ни даже записочки, однако изящная упаковка не оставляла сомнений, что посылка приготовлена женской рукой.
Морис перебрал и пересмотрел все содержимое корзинки — по мнению Фелима, чтобы определить, во что все это обошлось. Но на самом деле мустангер думал совсем о другом — он искал записку.
Но в корзинке не оказалось ни клочка бумаги, ни даже визитной карточки. Щедрость этого подарка, который, надо сказать, был очень кстати, не оставляла сомнений, что его прислал богатый человек. Но кто же это мог быть?
Когда Морис задавал себе этот вопрос, в его воображении вставал прекрасный образ. Неужели это был подарок от Луизы Пойндекстер?
Несмотря на некоторую неправдоподобность, он все же хотел верить, что это так.
Однако чем больше он думал, тем больше сомневался, и от его уверенности осталась лишь неопределенная, призрачная надежда.
— «Джентльмен передал», — повторил Фелим, не то разговаривая сам с собой, не то обращаясь к хозяину. — Гертруда сказала, что это джентльмен. Видно, добрый джентльмен. Но только кто?
— Не имею ни малейшего представления, Фелим. Может быть, кто-то из офицеров форта? Хотя сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них мог проявить ко мне такое внимание.
— Нет, это не они. Офицеры и вообще мужчины тут ни при чем.
— Почему ты так думаешь?
— Почему я так думаю? Ох, мастер Морис, вам ли это спрашивать? Ведь это дело женских ручек. Ей-ей! Гляньте-ка, до чего аккуратно завернуто. Никогда мужчине так не сделать. Да-да, это женщина, и, смею вас уверить, настоящая леди.
— Глупости, Фелим! Я не знаю ни одной леди, которая могла бы проявить ко мне такое участие.
— Не знаете? Вот уж неправда, мастер Морис! А я знаю.
И если бы она не позаботилась о вас, то это было бы черной неблагодарностью. Разве вы не спасли ей жизнь?
— О ком ты говоришь?
— Как будто вы сами не догадываетесь, сударь! Я говорю о той красотке, что была у нас в хижине: прискакала на крапчатом, которого вы ей подарили и даже гроша ломаного за него не взяли. Если это не ее подарок, то Фелим О’Нил — самый большой дурень во всем Баллибаллахе!.. Ах, мастер Морис, заговорил я о родных краях, и вспомнились мне те, кто там живет... А что бы сказала голубоглазая красотка, если бы только узнала, в какой опасности вы находитесь?
— Опасность? Да все уже прошло. Доктор сказал, что через недельку можно будет выходить. Не тужи, дружище!
— Нет, я не про то. Не об этой опасности я говорил. Сами знаете, о чем я думаю. Нет ли у вас сердечной раны, мастер Морис? Иной раз прекрасные глаза ранят куда больнее, чем свинцовая пуля. Может, кто-нибудь ранен вашими глазами, потому и прислал все это?
— Ты ошибаешься, Фелим. Наверно, корзину прислал кто-нибудь из форта. Но, кто бы это ни был, я не вижу причин, почему мы должны церемониться с ее содержимым. Давай-ка попробуем.
Больной получил очень большое удовольствие, лакомясь деликатесами из корзинки, но мысли его были еще приятнее — он мечтал о той, чья забота была ему так дорога.
Неужели этот великолепный подарок сделала молодая креолка — кузина и, как говорили, невеста его злейшего врага?
Это казалось ему маловероятным.
Но если не она, то кто же?
Прошло два дня, а тайна оставалось нераскрытой.
Вскоре больного опять порадовали подарком. Прибыла такая же корзинка с новыми бутылками и свежими лакомствами.
Они опять начали расспрашивать служанку, но результаты были те же: «Джентльмен привез, незнакомый джентльмен, тот же самый, что и тогда». Она могла только добавить, что он был «очень черный», что на нем была блестящая шляпа и что он подъехал к таверне верхом на муле.
Казалось, Морис не был доволен этим описанием неизвестного доброжелателя; но никому, даже Фелиму, не поверил он своих мыслей.
Два дня спустя после того, как была получена третья корзинка, доставленная тем же джентльменом в блестящей шляпе, Морису пришлось забыть свои мечты. Это нельзя было объяснить содержимым корзинки, которое ничем не отличалось от прежних. Дело скорее было в письме, привязанном лентой к ее ручке.
— Это всего лишь Исидора, — пробормотал Морис, взглянув на подпись.
Потом, равнодушно развернув листок, стал читать написанное по-испански письмо. Вот оно — в точном переводе.