Эль-Койот оставался в своем хакале недолго. Он наспех проглотил несколько кусочков жареного мяса и запил их хорошим глотком агвардиенте; затем поймал отдыхавшую лошадь, оседлал ее, надел огромные шпоры, привязал к седлу маленький карабин, сунул два пистолета за пояс, вскочил в седло и быстро ускакал. Перед тем как выехать в прерию, он еще раз заехал на окраину сеттльмента, где встретился с товарищами.
Трое сподвижников Эль-Койота, казалось, были посвящены в его планы. Во всяком случае, они знали, что место действия будет на Аламо. Когда в начале пути Диаз свернул в сторону, они крикнули ему, что он едет не по той дороге.
— Я хорошо знаю Аламо, — сказал один из них, тоже мустангер. — Я там охотился много раз. Это место лежит на юго-восток отсюда. Самая близкая дорога туда идет вон через ту просеку. Вы свернули слишком на запад, дон Мигуэль.
— Неужели? — презрительно ответил Диаз. — Вы забываете, сеньор Висенте Барахо, что наши лошади подкованы. Индейцы не ездят прямо из форта Индж на Аламо. Вы понимаете меня?
— Вы правы! — ответил Барахо. — Caramba! Я об этом и не подумал.
Без дальнейших пререканий трое сообщников Эль-Койота поехали за ним. Они ехали почти в полном молчании, пока наконец не достигли леса.
Попав под прикрытие зарослей, все четверо сошли с лошадей и привязали их к деревьям.
Стая черных коршунов, кружащих над прерией, — картина обычная для южного Техаса, и тот, кто путешествовал здесь, конечно видел это зрелище.
Слетевшись в стаю целой сотней, они описывают в воздухе широкие круги или же вьются спиралью; то спускаются вниз, почти касаясь травы или макушек деревьев, то вдруг взвиваются вверх на распростертых неподвижных крыльях. На фоне неба отчетливо видны их черные силуэты.
Путешественник, который увидит это зрелище впервые, невольно остановит свою лошадь, чтобы понаблюдать за птицами. Даже тот, для кого стаи коршунов не новость, не может пройти мимо, не задумавшись: для чего собрались эти хищники? Они кружат неспроста. Они чуют добычу.
И увидит ли путешественник или нет, но он знает, что на земле, как раз на том месте, над которым кружат хищники, лежит сраженный зверь или, быть может, не зверь, а человек, мертвый или умирающий.
Наутро после той мрачной ночи, когда три всадника пересекли равнину, можно было видеть, как стая черных коршунов спускалась над лесом, как раз в том месте, где просека делала поворот. На рассвете еще ни одного коршуна не было видно. Но не прошло и часа, как сотни коршунов уже парили здесь на широко распростертых крыльях; мрачно вырисовывались их черные тени над яркой зеленью леса.
Недаром кружили коршуны.
В лесу на расстоянии четверти мили от лужи крови, известной уже читателю, лежал на земле человек — юноша с прекрасным лицом, не искаженным смертью.
Умер ли он?
На первый взгляд каждый подумал бы, что он умер. Положение тела и выражение лица не оставляли в этом сомнения.
Он лежал на каменистой земле, тяжело раскинув руки и ноги, как будто потерял способность владеть ими.
Недалеко рос огромный дуб, но он не защищал юношу своей тенью, а белая панама лишь слегка прикрывала голову, и лучи солнца, только что начавшие проникать в рощу, скользили по бледному лицу, обращенному к небу.
Умер он или нет?
Судя по поведению коршунов, можно было подумать, что умер.
Но на этот раз инстинкт обманул хищников: распростертый человек приоткрыл глаза.
Лучи ли солнца, светившие ему прямо в лицо, вызвали это, а может быть, отдых вернул его к жизни, но глаза открылись, и юноша пошевелился.
Вскоре он немного приподнялся, опершись на локоть, и посмотрел недоумевающе вокруг себя.
Коршуны взвились высоко в воздух.
— Умер я или жив? — прошептал юноша. — Сон это или правда? Что это? Где я?
Солнечный свет ослеплял его. Он не мог смотреть, пока не защитил глаза рукой, но и тогда видел все как в тумане.
— Деревья надо мной, вокруг меня… Камни подо мной… Как я попал сюда?.. Ах, вспоминаю! — сказал юноша после короткого размышления. — Я ударился головой о дерево. Вот оно. Вот тот самый сук, который выбил меня из седла… Левая нога болит… Что это? Неужели она сломана?
Юноша попытался встать, но это ему не удалось: больная нога отказывалась служить — она сильно распухла в колене.
