Каждому каторжнику выдавали на два года плащ из толстого сукна и кафтан из красной пряжи, подбитый белым холстом, две рубахи, две пары нижнего белья, пару чулок и красный шерстяной колпак. У гребцов-каторжников висел на шее кусок пробки – кляп. По команде: «Кляп в рот!» – всякие разговоры между гребцами прекращались.
Начальником гребцов был галерный пристав, имевший двух помощников, вооруженных бичами из бычьих сухожилий. Гребцов кормили сухарями и бобовым супом – через день. Гребцы – их называли шиурмами – разделялись на три вахты, но нередко они трудились без перерыва все без исключения по десять часов. В течение этого времени им клали в рот хлеб, смоченный вином. Это предотвращало обмороки.
Гребцов-каторжников приковывали цепью за левую лодыжку до окончания срока ссылки, а рабы и волонтеры приковывались только на ночь. В свободное от гребли время они помогали команде перетаскивать грузы, чинили снасти и паруса. Во время боя волонтерам давали оружие, и они принимали участие в абордажных схватках.
Все эти подробности Андреа узнал, едва ступив на палубу галеры. Его сразу же предупредили, что общаться с гребцами он не должен. Но если прежде Гатари был совершенно безразличен к страданиям посторонних людей, тем более каторжников и рабов, то теперь его сердце полнилось жалостью к этим несчастным.
Он иногда встречал их взгляды, в которых читалась тоска и безысходность, и тогда в душе Андреа поднималась целая буря. За время, которое он провел в пути, он возненавидел жестоких надсмотрщиков, которые немилосердно хлестали своими бичами и провинившихся гребцов, и других – за компанию.
Гатари старался поменьше находиться в палатке капитана, который пьянствовал беспробудно и все старался споить важного пассажира. Андреа пытался вежливо отказаться, но капитан был настойчив, и весь путь до берегов Италии Гатари поневоле находился на изрядном подпитии.
Тем не менее своего мужского достоинства он не уронил, пил практически наравне с капитаном, что было совсем нелегко. И в конечном итоге тот сильно его зауважал.
Когда впереди показались родные берега, Андреа неожиданно прослезился. Боковой ветер сдувал его слезинки, они летели за борт, смешиваясь с соленой морской водой. Гатари наконец почувствовал огромное облегчение в душе, которая совсем исстрадалась за то время, что он провел в пути.
Старое кладбище Падуи, где хоронили в последние годы только людей богатых и знатных, напоминало один огромный розовый куст. Там были и другие цветы, но розы превосходили их своей красотой и их было гораздо больше. Убеленный сединами мужчина, годы которого определить не представлялось возможным, сидел на скамейке возле одной из могил.
Это был Андреа Гатари, бывший Всадник Сломанное Копье, а теперь всеми уважаемый и богатый провизор, известный далеко за пределами Падуи, который держал самую большую и красивую аптеку в Италии. Он никому не отказывал в помощи: ни богатым, ни бедным, даже нищим, которым нечем было оплатить дорогие лекарства; он лечил их бесплатно. Все у него было: и деньги, и почет, и уважение сограждан. Вот только его любимая Габриэлла давно упокоилась и лежала под надгробной плитой из мрамора.
Годы Андреа почти не брали. Они все же соединились с Габриэллой в браке и прожили до конца ее дней в любви и согласии. Ему было невыносимо больно наблюдать, как увядает ее краса, как она становится старой и беспомощной. Андреа Гатари оставался почти таким же, как прежде, когда ступил на берег Италии после своих приключений в Готии, – статным, суровым, немало повидавшим и пережившим на своем тогда еще недолгом веку мужчиной, воином, волосы которого едва тронула седина.
Габриэллы не стало, а он продолжал жить. Но это не приносило ему радости. Андреа понимал, что долгой жизнью его наградила Золота Колыбель, но зачем она нужна ему без любимой? Он не мог и не хотел общаться с другими женщинами, хотя многие богатые и красивые падуанки согласны были заключить с ним брачный союз.
Чезаре давно умер – ушел вслед за Габриэллой, так и не женившись; ему все было недосуг, хотя он стал вполне обеспеченным человеком, – и теперь в помощниках у Гатари находились другие стюарды и слуги, совершенно чуждые ему по духу, хитрые и двуличные. Но что поделаешь, не у всех людей чистая совесть, открытая душа, и не все обладают искренним человеколюбием и порядочностью.
Андреа гладил рукой мраморную надгробную плиту, из его глаз лились слезы, а губы страстно шептали: «Любимая, забери меня к себе! Забери! Попроси Господа о такой милости!..»
Но хладный мрамор был молчалив и безразличен к его страданиям. Андреа ответил лишь сильный порыв ветра, который поднял в воздух множество лепестков роз и осыпал ими его самого и могилу прекрасной Габриэллы.
