Волохов положил ему в шапку бумажку в десять рублей. Это было не так уж и много, но прилично. Не удержался Волохов. Хотя видно было по инвалиду-фронтовику, что пьёт он. Но и музыкант настоящий.
Шли, гуляя, и до Стромынки добрались часа через полтора.
А возле дома их ждал большой сюрприз...
Стоял военный виллис, и навстречу, подтянувшись, подошёл капитан, адъютант Волохова, отдал честь, щёлкнув каблуками:
— Товарищ генерал. Я только из главного штаба танковых войск. Срочный вызов командующего фронтом. Самолёт ждёт.
— Сколько нам на сборы?
— Как успеете, товарищ генерал.
— Полчаса устроит?
— Так точно.
— Ну, так что там? Небось, поинтересовался?
— Конечно, товарищ генерал!
— Ну и что?
— Там, где наш корпус, что-то назревает от немцев, а мы... то есть вы, товарищ генерал, будете их... упреждать, так мне сказал капитан из главного штаба.
— Спасибо, Леша, — генерал улыбнулся. Уж очень смущён и робок сейчас его боевой адъютант. А на фронте всегда с автоматом вперёд лезет.
При входе в дом адъютант спросил:
— Помогу собраться, товарищ генерал?
— Не надо, Леша, сиди в машине.
Адъютант с двумя автоматчиками охраны остался в виллисе.
Катя, едва сдерживая слёзы, упаковывала в рюкзаки хлеб, сало, колбасу.
— Ну что ты, Катя! — Вересаев вывалил всё обратно. — У нас в самолёте всё уже есть!
Она обняла его. Обняла и Волохова.
— Посидим?
Сели перед дорогой.
— Вот тебе и завтра! — не удержалась Катя.
— Ну, Катюша, это ведь война! Тут ничего не поделаешь. Каждый час что-то меняется.
Катя промолчала.
— А знаешь, Егор, — Волохов повернул голову в его сторону, и Вересаев понял, что сейчас он скажет что-то очень важное, — ты видел последние сводки, в том числе и с Севера, с Ленинградского и Карельского фронта?
— Конечно. Вчера в штабе читал.
— Наверно, тоже догадываешься.
— Догадываюсь.
— Я думаю, Егор, Финляндия в ближайшие дни выйдет из войны. Обязательно выйдет из войны. Он не будет подставлять свою страну под удар. Упредит дело и заключит сепаратный мир.
— Я тоже думаю, что заключит. Хотя это сейчас очень непросто.
— Он это сумеет. Очень осторожным и мудрым был всегда. И даже в такой сложной ситуации сумеет. Я уверен, вот увидишь.
— Да... Я тоже думаю сумеет.
— Что друзья-генералы, своего любимого полководца вспомнили? Маннергейма? — Они были дома одни, но Катя всё равно произнесла эту фамилию негромко, почти шёпотом. Всё-таки, союзник Гитлера.
— А мы его никогда и не забывали.
Катя сидела последние минуты с мужем и его другом, уходящими на фронт. И вдруг ей вспомнился красивый и мощный, торопливо ходящий по клетке тигр. Её муж, и его друг, тоже, конечно, полководцы. Меньшего, разумеется, масштаба, чем их бывший генерал, а теперь маршал Маннергейм, воюющий на стороне противника. Но всё равно полководцы.
И она вдруг почему-то подумала. Может, по-женски романтично и наивно. Но подумала, вспоминая свежие сегодняшние впечатления, что у полководца, наверно, сердце тигра. Ну... не сердце... энергия что ли, душа... Надо быть осторожным, вкрадчивым, но стремительным, решительным и сильным. Сокрушающим. Только этот красавец-тигр может сравниться с такими мужчинами. И она вдруг снова вспомнила молодого, того давнего, ещё царского, генерала Маннергейма.
Коровы, телята, овцы, двигаясь по булыжной дороге под осенним дождём, блеяли, мычали. На телеге, запряжённой молодой кобылой, был нагружен домашний скарб: столы, бочки, корзины, зеркало... Пожилая женщина и её муж, ещё крепкий, но уже ссутуленный тяжёлой работой и чуть пригнутый годами к земле, — шли возле телеги. Старый финн держал поводья. Они не хотели лишнего груза для кобылы. Жалели её. Двое маленьких детей, лет пяти-шести, мальчик и девочка, видимо внуки, ехали на передке телеги.
Пятнистая черно-белая корова, с длинными и широкими рогами, чего-то испугалась. Встала, упёрлась, загораживая путь, застопорив движение в центре тракта. Хозяйка её, финская женщина лет шестидесяти, гладила её по голове, обнимая морду, успокаивала коровушку свою. И маршал, хотя стоял в стороне, хорошо видел крупные слёзы, которые поблескивали в лучах осеннего солнца, на щеках этой женщины.
Люди покидали родные обжитые места, с которых они уже были однажды изгнаны и, спустя четыре года, судьба изгоняла их вновь.
Остались отстроенные своими руками добротные дома, крепкие хозяйства, могилы родителей на погостах, кусты сирени и роз, цветущие в палисадниках. Ухоженные луга и леса. Озёра и пруды были полны рыбы. Сиги, ряпушка, форель, карпы... Всё пропадало, оставалось без тех, кто это создавал, выращивал, разводил, холил и берёг.
Уходили люди и скот. И где-то надо будет снова строить коровники, сеновалы — всё...
