— Коля! — крикнул усач долговязому Коле, устанавливающему кинокамеру на треноге вблизи свечения. — Температуру проверил? Сколько?
— Тридцать два! — крикнул Коля.
— ТЭЦ, а не камешек, — сострил Славка.
Тут усач словно впервые разглядел собеседников.
— Простите, — сказал он, — забыл представиться.
Профессор Лазарев из комиссии по метеоритам. А это — лаборант. — Он кивнул в сторону Коли, все еще колдующего со своей камерой. — С кем имею честь?
Стоявшие у дома назвали себя. Услышав фамилию Микульского, Лазарев поморгал глазами, что-то вспоминая.
— Микульский... Микульский, — повторил он. — Физико-химические основы подсознательной памяти?
Микульский засмеялся:
— Угадали. Только откуда у служителя Урании такая широта диапазона?
— У меня зять психиатр, — усмехнулся усач, — а я профан. Да тут, боюсь, и Урания не поможет. — Он показал на светящийся купол. — Не сразу, во всяком случае. Очень уж много неясного. Странный метеорит. Да и метеорит ли это? Кто-нибудь наблюдал за его падением?
— Я наблюдал, — сказал Котов.
Он рассказал, как вышел в сад и увидел огненную полосу, расколовшую надвое свинцовое небо, как вырастал на бывшей клумбе гигантский белый цветок, превращаясь в серебристую полусферу, как стал необычно жарким этот не по-летнему холодный вечер.
Лазарев слушал не перебивая, иногда помечал что-то в маленькой записной книжке.
— Это и странно... — Он поднял голову от записей. — Метеорит может достигнуть поверхности Земли только при малых скоростях падения, порядка пятнадцати—двадцати километров в секунду. Но в этом случае он должен быть лишь чуть теплым, а этот... — Он замолчал, машинально перелистывая записную книжку.
— Как вы его заметили? — спросил Микульский.
— При входе в атмосферу.
— Данные радиолокации?
— Обычное радиоэхо. Ионизированный след с высоты ста с лишним километров.
— А спектр?
— Довольно необычный.
— Линии ионизированного кальция?
— Их нет. А почему...
— Почему неслужитель Урании сует нос не в свой огород? Это вы хотели спросить?
Профессор смутился.
— Зачем? Весьма уважительная разносторонность интересов, — сказал он и прибавил, обращаясь к Котову: — А какие звуковые эффекты наблюдались при падении?
— Свист, и только. Оглушительный свист. И тишина.
Ни грома, ни взрыва. Только свет.
— Н-да... — задумчиво протянул профессор. — Треба еще один глаз.
— Чей? — спросил подошедший Коля.
— Придется за академиком ехать.
— Где вы его сейчас найдете? На даче в Звенигороде?
— На даче у него, между прочим, есть телефон. А ты здесь останешься.
И без того длинное лицо Коли еще более вытянулось.
— Василий Антонович, — взмолился он, — у меня дельце в Москве. Вот как надо. — Он провел рукой по горлу в доказательство полной неотложности «дельца».
— Подождет, — безжалостно сказал Лазарев... — А кто съемку вести будет?
— Так автоматическая же камера, Василий Антонович! Даже кассеты перезаряжать не нужно. Сам варил, сам солил.
— Вот и соли, а я за академиком. Утром приедем; — заключил профессор и побежал к машине.
Умолять его было бессмысленно.
Впрочем, Славка тут же успокоил Колю. Когда профессорская машина скрылась за поворотом улицы, он ткнул в бок совсем уже скисшего лаборанта и бодро посоветовал:
— Сигай в Москву, старик. Раньше десяти утра они сюда не вернутся, а ты с первым утренним поездом. Часиков в шесть. Отсюда до станции два шага. Ну, а мы поглядим здесь, что к чему.
Коля, уже принявший решение, оглянулся на светящийся купол.
— Он еще часа три остывать будет. А камеру выключите, когда погаснет, — обрадованно проговорил они в три прыжка был уже за калиткой.
После ухода Коли компания разделилась. Славка с Микульским пошли смотреть метеорит, а Котов и Родионов поднялись на веранду. Последний тотчас же обратил внимание на партию, оставленную Котовым все в той же позиции на доске.
— Сам с собой играешь? — засмеялся Родионов. — Ну и нагородил!..
— Не моя партия, — сказал Котов.
— Вижу.
Родионов посмотрел на доску, потом на Котова.
— Для задачки-пятиходовки слишком проста, — сказал он, — для партии слишком эффектна. Блеск! Кто с кем играл?
— Покойный с подследственным. И не играл, а учил.
А партия — эта не просто партия, а вещественное доказательство.
— Чему?
— Тому, что племянник находился в одной комнате с дядей, когда у того начался сердечный приступ, не помог ему, не вызвал врача, а ушел с пачкой кредиток из письменного стола.
— Так что ж тут думать? Партия — не шарада.
Четыре шаха — и мат. Можно и в три шаха.
— Я все варианты вижу, — устало заметил Котов, — а меня почему-то тянет загнать черного короля на последнюю линию.
— Зачем? — удивился Родионов. — Гол в свои ворота. Если б у белых слева ладья была, а то — вакуум.
Котов вздохнул.
— Не могу отвлечься от мысли, что кто-то где-то именно в такой же позиции сделал как раз то, что мне хочется.
— Не мудри, — сказал Родионов.
Микульский и Славка поднялись на веранду.
— Ему нельзя не мудрить, — подхватил Славка реплику Родионова. — Он из породы Холмсов, Пуаро и Мегрэ. Поделитесь очередной сенсацией, инспектор. Убийство?
— Инфаркт.
— Только и всего? А шахматы при чем?
