Какому по счету? Славка уже забыл обо всем, что предшествовало этому, и не думал о том, что последует. Он снова ждал, как ждет на курке палец. Мгновение — и знакомую черную молнию снова встречает молниеносный удар. На этот раз не сеткой, а ручкой ракетки.
Славка промахнулся. Но именно этот невольный промах и положил конец гейму. Змея тяжело шлепнулась у ног Славки и больше не шевелилась: удар размозжил ей голову.
Но подойти ближе, даже дотянуться ракеткой и отбросить мертвую гадину Славка не мог. И змея, и песок, и каменная стена перед ним вдруг поползли с места, искривились и потускнели, как искаженное изображение в плохом телевизоре.
— Слава, — услышал он, и чья-то рука обняла его за плечо.
Он открыл глаза и узнал Микульского.
За Микульским в зеленом сумраке белели испуганные лица Родионова и Котова.
— Сколько я спал, Феликс Юрьевич? — спросил Славка. Он уже пришел в себя.
— Минуты три.
Славка молча усмехнулся и пошел к веранде. Он шел такой непохоже задумчивый и сосредоточенный, что Котов поинтересовался:
— Сон видел? Вроде меня?
— Нет, не вроде, — сказал Славка, — мой, по сравнению с твоим, — это подвиг бригадира Жерара. Понял?
Котов не понял. Да и никто не понял, пока Славка не рассказал все по порядку. Аплодисментов не было. Все молчали, ожидая, что скажет Микульский.
Только он мог дать какое-то объяснение феномену. А он сказал:
— Не ждите от меня откровений, друзья. Я уже говорил об опытах усиления памяти. Может быть, мы имеем дело с каким-то подобным явлением. Что-то обостряет, усиливает механизм воспроизведения когда-то запечатленного в памяти. Словом, разные виды памяти.
— Не понимаю, — сказал Котов.
— Выражаясь популярно, что-то спрятано глубоко в копилке памяти, что-то лежит на поверхности. Что-то вы хотите вспомнить, что-то стремитесь забыть. Излучение как бы отбирает сильнейшее независимо от того, где оно скрыто, — в сознании или в подсознании. Мне, например, кажется, что излучение отсортировало у вас все, что вы знали о деле Логунова. Это вылилось в довольно странную форму, навеянную детской книжкой о стране-зазеркалье. А у Славы — другой вид памяти: память действия, когда-то им совершенного...
— Ошиблись, Феликс Юрьевич, — грустно перебил Славка, — в том-то и дело, что не совершенного. — Он оглядел недоумевающие лица собеседников. — Я ничего не соврал, только в действительности все было иначе.
— А именно?
— Все было. И стена, и змея, и ракетка. Только матча не было. Ни бросков, ни ударов. Перемахнул через раскоп — и ходу, к лагерю. Обманула память.
— Нет, не обманула, — сказал Микульский. — Она воспроизвела все именно так, как вам бы хотелось. Могли вы остаться? Могли. Могли отразить нападение? Могли.
Подсознательно вы жалели об этом, может быть, даже мечтали...
— Какая же это память? Выдумка.
— Память о выдумке. Память страстно желаемого, но уже невозможного. Придуманное, воображаемое где-то отложилось в подсознании, а сейчас всплыло. Другой вид памяти. Другой цвет, — засмеялся Микульский.
— Совсем другой, — сказал Родионов. — Купол синеет.
Зеленое облако над кратером, в глубине которого горел невидимый с веранды метеорит, действительно меняло окраску. Зеленый хрусталь синел сверху вниз, и прозрачная синева эта словно стекала пылающим газом к рыхлому земляному барьеру.
— Третий цвет памяти, — высказал общую мысль Шадрин.
— Четвертый, — поправил Микульский. — Белый забыли.
— Белый ничего не принес, кроме жары. Желтый вызвал действительное, зеленый — воображаемое. Интересно, что извлечет из памяти синий.
— Стоит попробовать, — сказал Родионов, машинально тасуя карты, — или, быть может, вы хотите? — обернулся он к сидевшему рядом Микульскому.
Тот не ответил, молча вглядываясь в синий, струящийся, как на вывесках, газ, почему-то не растекающийся в темноте ночи.
— Нет, — проговорил он наконец, — не желаю. И вам не советую.
— Почему?
— Я уже объяснял.
— А все-таки?
— А кто знает, какие изменения вызывает излучение в мозговых клетках? Обратимые или необратимые? Нормальные или патологические? Ваши предшественники здоровехоньки, и я не хочу их пугать. Но стоит ли рисковать вам? Новый цвет — новый вид излучения.
Но Родионов уже встал и шагнул к лесенке в сад.
— Мало ли приходилось рисковать в жизни, если риск стоящий? — сказал он, не оборачиваясь.
Его не останавливали. Он сделал то же, что и Шадрин, найдя отпечатки следов на рыхлой земле. Он даже присел поудобней, положив руки на согнутые колени и сунув голову в необжигающий синий газ. То, что произошло дальше, только повторило ощущения Славки и Котова: мгновенный удар по глазам, тьма и тусклый свет впереди, что-то выбирающий из окружающей обстановки.
И на этот раз не было ни ямы с метеоритом, ни сарайчика, ни деревьев за ним. Свет выхватывал из темноты уголок комнаты с деревянной скамейкой или диваном с высокой и прямой спинкой, как на вокзалах или в судах.
На скамейке в том же тусклом расплывчатом прямоугольнике сидел Рассохин.
