Родионов вгляделся и узнал себя. Перед ним стоял молодой Родионов, тридцатилетний, подтянутый, только что произведенный полковник.
— Расскажи о своей поездке в Мездру в сорок пятом, — сказал Родионов-сегодняшний. — Кто остался в живых из отряда?
— Только те, что ушли со мной и вырвались из окружения, — отчеканил Родионов-вчерашний.
— А из тех, кто с ним ушел?
— Никого.
— По словам Рассохина, — вмешался следователь, — все погибли случайно, напоровшись на минное поле, — Кто остался в живых из городской группы?
— Ни одного.
— Что удалось обнаружить в архивах гестапо?
— Ничего. Ни одного свидетельства о том, кто и когда выдал людей и явки. И ни одного документа о расстреле захваченной партизанской группы.
— А откуда ты узнал об этом? — спросил Родионов свое прошлое.
— От меня, — поднялся солдат с забинтованной головой.
И опять Родионов вспомнил: было.
— Запамятовали, товарищ полковник. На шоссейке вы меня подобрали — из госпиталя шел. А в Мездре при немцах был. Добрые люди меня, раненого, схоронили и выходили. Я и расстрел видел. Один я — никого кругом не было, потому на рассвете дело происходило, а я только на рассвете и выходил. Всех перебили, кроме одного.
А ему эсэсовец ручку пожал и сказал: «Гут». Я вам, товарищ полковник, тогда полностью его описал.
— Вы об этом знали, товарищ следователь, — сказал Родионов.
— Не нашли мы тогда вашего солдата.
— Где же меня найти, — обрадовался солдат, — меня потом до самого Берлина шатало-мотало. А после войны — этак годков десять прошло — я вам печку на даче сложил, товарищ полковник, и адресок оставил, на случай чего.
И это было. Но Рассохина уже осудили, и не хотелось Родионову бередить прошлое. А солдат жив и адресок есть.
— Не уйдешь теперь, Рассохин, — сказал Родионов. — Не выскользнешь.
Он еще раз повторил это, обернувшись к своим заседателям. Они вели его под руки по лесенке на веранду — Шадрин и Котов.
— Не уйдешь, — повторил он уже по инерции.
— Вы о ком, Федор Кузьмич? — спросил Славка.
— Погоди, — остановил его Родионов. — У тебя, Павел, коньячку не найдется? В себя прийти надо.
Котов принес из комнаты коньяк. Родионов выпил, вздохнул и присел к столу, закрыв лицо руками: ничто из только что виденного не исчезало из памяти.
— Что-нибудь страшное, Федор Кузьмич? — снова спросил Славка.
— Страшное, Слава. Страшный был человек. По трупам к клубничке пришел. Я его утром на рынке видел: ананасную в кулечки развешивал.
И Родионов, морщась, словно его всего внутри передергивало, рассказал о Рассохине.
В Котове тут же проснулся следователь.
— Теперь, конечно, есть все основания для пересмотра дела.
— Куда писать? — спросил Родионов.
— Хотя бы мне.
Славка засмеялся.
— Ну и сон... — Его больше всего интересовала сама по себе картина сна. — Чистый сюрреализм. Совсем как у Бергмана.
— Кто это Бергман? — рассеянно спросил Микульский.
— Вы не видели «Земляничной поляны»? — удивился Славка. — Мировой кинорежиссер. Один из пятерки великих.
Но Микульский не дослушал реплики о пятерке великих. Он размышлял вслух:
— Изучение кода памяти еще и не начато. И механизм запоминания все еще не известен. В конце концов любая нервная клетка может хранить бесчисленное множество следов запоминания. А что такое забвение? Как возникает возможность забывать утраты, измену, предательство?
— Я лично не забыл, — сказал Родионов.
— Что? — оторвался от своих мыслей Микульский. — Ничего не забыли? Неверно. А как вы думаете, что с вами было?
— Сон, вроде Славкиного. Что-то хотелось — придумалось. Придумалось — приснилось.
— Нет, — покачал головой Микульский, — популярно говоря, сон — это постепенное торможение всей коры головного мозга. Постепенное — какие-то островки остаются. Они-то и рождают сновидения. А вас, простите, как обухом по голове стукнули. Сразу возникло состояние ступора-столбняка. Мгновенное угнетение сознания. Его как бы замкнули, блокировали. Излучение — впрочем, я еще не знаю, только ли само по себе излучение, аккумулировало в памяти все, что было непосредственно связано с мучившей вас проблемой. Вы ничего не придумывали.
Вы вспоминали. Память как бы извлекла из своих тайников все, что вы знали о Рассохине, — все где-то и от кого-то слышанное, чьи-то рассказы, чьи-то реплики, все, что было спрятано, замкнуто в подсознании. А суд — это только форма галлюцинации, собравшей все эти обрывки памяти в одну нить.
— Синюю нить, — подсказал Славка.
— Тут еще много неясного. И физическое воздействие излучения, и его химическая природа, и, конечно, цвет. Может быть, это результат остывания неизвестного нам вещества или других процессов, связанных с реакцией его на земные условия.
— Оно уже не светится, — сказал Котов.
Синий, светящийся изнутри купол над ямой с метеоритом действительно погас или растаял во тьме. Ни одной искорки света не пробивалось из кратера. Сад был наполнен прочной ночной темнотой, в которой таяли и сливались даже тени деревьев.
Торопясь и толкая друг друга, все бросились к яме.
— Не упадите, — предупредил Котов, чиркая спичкой.
