Слабый огонек осветил черную яму и блеснувший в глубине кусочек металла. Холодный порыв ветра тотчас же погасил спичку.
— Чувствуете, как похолодало? — спросил Котов.
Они все еще стояли над ямой. Никому не хотелось уходить первому.
— Может, за фонариком сбегать? — спросил Шадрин.
— Зачем?
— Посмотрим. Пощупаем. Вдруг еще не остыл.
— Пощупай себе лоб, Славка. Вдруг температура? — сказал Котов. — До приезда комиссии ничего трогать не будем.
— А что найдет теперь эта комиссия — кусок железа?
— Не знаю, — отозвался из темноты Микульский; он опять думал вслух. — Может быть, что-то покажет химический анализ? Должны же быть какие-то элементы, вызывающие излучение. Может быть, даже удастся объяснить его цветовую гамму? А может быть, оно просто создавало низкочастотное магнитное поле? Любопытно бы во время ступора приблизить магнит к голове испытуемого. Ослабла бы галлюцинация или бы совсем исчезла?
— Пошли, Феликс Юрьевич, — вздохнул Родионов. — Нет у нас никаких данных. Уснула рыбка.
Секундное молчание, и потом тихий смешок Микульского:
— Золотая рыбка. Кое-что и нам принесла. Павел Михайлович блестяще решил тяжелую следственную задачу, Слава больше уже не струсит в минуту опасности, а вы судебную ошибку исправите, воздав по заслугам мерзавцу. Так что есть данные, Федор Кузьмич. И для науки так же. Три интереснейших свидетельства о воздействии излучения на память плюс мой личный опыт.
— Какой? — удивился Котов. — Вы же не заинтересовались ни желтым, ни зеленым, ни синим.
— А белый? Я все-таки заглянул в эту яму.
— И что? — Славка, шагнув вперед, чуть не скатился вниз.
— Так, пустяки. Тоже воспоминание. Только совсем-совсем недавнее. И никак не скорректированное. Для рассказа неинтересно, — сказал Микульский и, попрощавшись, пошел к калитке.
Все уже разошлись, а Котов все еще стоял в темноте, вспоминая случившееся. Три удивительных случая, три маленьких чуда. И где-то внизу, в глубине трехметрового кратера, лежал посланец из космоса — невидимый сейчас кусочек неизвестного вещества, таящий в себе, может быть, великие тайны.
Разгадает ли их наука?
До посадки на самолет в Сан-Хорхе Белов ничего не знал ни об этих прожженных напалмом джунглях, ни об экспериментах доктора Дюбонне, ни о кучевой мошкаре. Но о мошкаре потом.
О партизанской войне в джунглях Александр Белов знал только то, о чем довольно скупо сообщали телеграммы ТАСС. Войска правящей военной хунты где-то наступали, где-то отступали, бомбили с воздуха индейские де ревни и выжигали обмененным на американские доллары напалмом мангровые леса. Все это не имело прямого отношения к научной теме Белова. Правда, он и сам не очень точно ее формулировал: «Так кое-что о физико-химическом моделировании некоторых процессов мышления». Но даже с испанским языком она не была связана. А поводом к этой дальней поездке послужил именно испанский язык.
— Придется тебе лететь, Белов, — сказал, вернувшись с совещания директор института Шелонский. — Один ты у нас, можно сказать, испанец. Больше некому.
Во время совещания вдруг загудел телефон. Председатель послушал, поморщился и, прикрыв трубку рукой, спросил Шелонского: «Нет ли у тебя парня, который знает испанский и бывал за границей?» — «Есть», — сказал Шелонский. С этого и началось.
А лететь надо было в качестве сопровождающего два ящика с медикаментами, выделенными коллективом фармацевтического завода в помощь партизанам этого далекого труднодоступного уголка. Оформленный сопровождающий неожиданно заболел, и судьба бросила вместо него Белова.
Чтобы добраться до Сан-Хорхе, ему пришлось два раза пересаживаться и перегружать свой багаж — с самолета на катер, с катера на пирогу. Теперь предстояло третье путешествие — и снова по воздуху. В Сан-Хорхе не было аэропорта — просто близ сожженной напалмом и покинутой жителями индейской деревни в гуще мангрового леса была расчищена площадка, на которой подымались и приземлялись легкие транспортные самолеты, связывавшие побережье с партизанским краем. Пока двое индейцев с автоматами на спине загружали ящики в кабину самолета, а неразговорчивый летчик-метис куда-то исчез, вероятно для отчета или дальнейших инструкций, Белов коротал время в сарайчике из рифленого железа с крышей, замаскированной крупными, будто лакированными зелеными листьями. Сарайчик громко именовался баром, но ничего не мог предложить посетителю, кроме вяленой говядины и теплого пива в американских консервных банках. Здесь Белов и познакомился с Иржиком, говорившим по-испански не хуже, но и не лучше его.
— Много индейских слов, — пожаловался Иржик, — понимать всё понимают, а сами заговорят — тарабарщина.
Иржик, чех по национальности, только что доставил сюда из Праги груз, аналогичный беловскому, и уже возвращался обратно. Он-то и рассказал Белову о кучевой мошкаре. Ее сбрасывали — с воздуха в пластмассовых, мягко раскалывающихся бомбах, она тут же вылетала и роилась в виде небольших серо-сизых кучевых облаков, висящих и плывущих над землей на высоте не более полуметра.
