Все, что мы хотели полностью

– И если тебя это обрадует, мне кажется, мама Финча – хорошая женщина. Мне кажется, у неё есть сердце.

– Да ну? – буркнула я ему в грудь.

Папа отодвинулся в сторону и печально посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Да… она волнуется за тебя.

– Да? – Я потянулась через него к тумбочке за носовыми платочками.

– Так что я завтра хочу дать ей – и раз уж на то пошло, её сыну – шанс. Разве это тебя не радует?

– Не знаю, – ответила я и высморкалась. – Я просто хочу, чтобы это закончилось.

– Я понимаю, зайка. – Он сочувственно кивнул, как будто мы только что заключили взаимовыгодное соглашение, хотя моя точка зрения на этот счёт была совсем иной.

Какое-то время мы молча сидели в обнимку, и я чувствовала: он хочет сказать что-то ещё, но не знает как. Поэтому я сама спросила:

– Больше ничего не хочешь сказать, пап?

– Вообще-то хочу, – пробормотал он. – По поводу… твоей матери…

– А что с ней случилось?

– Да нет, ничего. – Судя по всему, ему было неловко об этом говорить. – Просто мне кажется, отпустить тебя к ней на лето – не такая уж плохая идея. Ты уже взрослая, и я доверяю твоим решениям. В конце концов, она – твоя мать.

– Спасибо, пап, – сказала я. – Я поеду. Я соскучилась по ней.

Лицо папы свело болью, и я поняла – я сказала что-то не то. Но ведь это была правда. Я скучала по маме. Может, даже не по ней самой, но по мысли о том, каково это, когда у тебя есть мама. Особенно сейчас, когда папиной любви недостаточно.

Утром я встала рано, чтобы принять душ и вымыть голову. Волосы у меня густые и кудрявые, так что приходится долго их сушить. За это время я успела извести себя мыслями, что надеть. Все мои вещи казались слишком парадными, слишком целомудренными или слишком повседневными. Конечно, я посоветовалась с Грейс, хотя мы только вчера вечером проболтали больше часа, обсуждая эту ситуацию. Всё это сильно её расстраивало – не так, как папу, но всё-таки сильно.

По поводу одежды она сказала мне:

– Не перестарайся. Будь проще.

Я согласилась, мы ещё немного пообсуждали эту тему и в конце концов выбрали белые джинсы в обтяжку, рваные на коленках, и шёлковую голубую майку, которую я нашла в винтажном магазине. Грейс в четвёртый раз пожелала мне удачи, я положила трубку и нанесла очень лёгкий макияж. Я могла вообще не краситься, потому что папа терпеть не может косметики, но я не сомневалась – сейчас ему точно не до того, потому что он по уши занят уборкой. Наш дом всегда ужасно чистый, но сегодня папа совсем спятил. Его ОКР разыгралось не на шутку – он подметал, протирал и пылесосил все доступные поверхности.

Потом он заявил, что ему нужно сбегать по делам, и вернулся с сумкой, полной всевозможной выпечки. Он разложил её на блюде, а потом стал перекладывать на поднос для гриля.

– На блюде смотрелось лучше, – сказала я, оторвавшись от последнего номера журнала «Инстайл» и делая вид, что абсолютно спокойна.

Он кивнул и с несчастным видом принялся перекладывать выпечку обратно, потом поставил блюдо на чайный столик. По краям натыкал салфеток, сложенных веером. Я посчитала это знаком, что он собирается вести себя приветливо. По меньшей мере миссис Браунинг не вызывала у него отвращения. Папа никогда бы не стал стараться ради тех, кого ненавидит.

Ровно в одиннадцать часов в дверь позвонили. Глубоко вздохнув, папа медленно побрёл к входной двери, а я, оставшись сидеть на диване, ещё раз провела пальцами по волосам, смазанным муссом. Желудок крутило. Я не видела, но слышала, как папа открыл дверь и поздоровался, представился Финчу, пригласил их войти. Я несколько раз глубоко вдохнула, и все трое вошли вереницей. Впереди шла миссис Браунинг, следом Финч, в конце папа. Это было так же странно, как увидеть учителя в продуктовом магазине или ещё где-нибудь вне школы.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал папа, указывая на диван, где сидела я, и два кресла. Судя по его виду, он нервничал так же сильно, как я, но по крайней мере злился меньше, чем я ожидала.

Миссис Браунинг села на диван, Финч – в кресло напротив, оба поздоровались. Я подняла на неё глаза, не смея смотреть на Финча. Она показалась мне ещё красивее и гламурнее, чем тогда на корте, хотя её наряд был повседневным: белоснежная блузка с широкими манжетами, джинсы скинни и золотистые туфли на плоской подошве. Украшения – тоже очень крутые и тщательно подобранные; тонкие элементы сочетались с объёмными, золото – с серебром или, скорее, платиной. Всё в ней было шикарным, но казалось, не стоило ей ни малейших усилий. Как будто она уже проснулась такая красивая.

– Лила, это миссис Браунинг, – сказал папа. – С Финчем ты знакома.

– Да. Здравствуйте. Привет. – Я не могла смотреть им в глаза.

– Хотите круассан? – спросил папа, взглянув на миссис Браунинг, потом на Финча. Я впервые услышала от него это слово, и в его устах оно показалось мне странным. Слишком французским, что ли.

Финч взглянул на блюдо так, будто хотел круассан, но покачал головой и сказал: нет, спасибо. Миссис Браунинг тоже отказалась, явно сочтя выпечку слишком нелепой бутафорией.