Сухой жар, исходивший от грязной батареи у окна, иссушал губы Энн, пока она читала. Марк открыл маленький пакет с орехами, который он купил в магазине диетических продуктов, и, торопливо проговаривая слова, она слышала, как оболочка раскалывается, ядро отделяется, жуется, проглатывается. Через каждые несколько минут он открывал циферблат на своих часах и дотрагивался до выпуклых цифр. Ровно через два часа после того, как она начала читать, он остановил ее, когда она спешила перейти к следующему параграфу: «Очень хорошо». Она подняла глаза и увидела обращенное к ней бесстрастное лицо. «Увидим ли мы вас в следующий вторник?»
Она было закивала, потом быстро сказала «да».
В тот вечер она попыталась передвигаться по кухне с закрытыми глазами или, чтобы точнее приблизиться к его описанию, загородив глаза чуть растопыренными пальцами. Она лежала в постели возле Теда с закрытыми глазами, по телевизору шел фильм.
– Ты не заболела? – спросил он.
– Просто устала.
К концу недели голени и колени у нее покрылись синяками от ее исследований.
Хотя в программе имелась установка на смену чтецов, чтобы предотвратить возникновение привязанностей, для Марка сделали исключение: ему было так трудно угодить, и вот, наконец, нашелся чтец, которого он одобрил. Каждый вторник и четверг Энн сидела с ним в маленькой стеклянной кабине. Он мог быть вспыльчивым, словно стремился избежать любой неловкости, любого намека на сочувствие, которое могла бы возбудить его прогрессирующая слепота, и поначалу Энн торопилась начать чтение, боясь отнимать у него время неуместной болтовней. Однако мало-помалу они начали разговаривать. Он каждый день часами занимался – ходил к одному китайцу, который учил его самообороне, как почувствовать приближение нападающего, и на его руках бугрились мускулы, выпирая из коротких рукавов рубашек, которые он предпочитал даже сейчас, в разгар зимы. Он рассказал Энн про свою подругу, только что оставившую его после четырех лет, и о своих планах вскоре переехать в Олбани или, может быть, в Нью-Йорк. «Если не можешь водить машину, в провинции жить невозможно, – будничным тоном сказал он ей. – Большие города для слепых гораздо удобнее». Когда заканчивался Бюллетень по заболеваемости и смертности, он просил Энн читать информационный бюллетень организации, к которой он принадлежал, «Светский гуманист». Слова для нее были разъединены, лишены смысла. Существовали только жар от батареи, орехи, ее пересохшее горло, ее желание произвести на него впечатление скоростью и эффективностью чтения.
Дома она грезила о нем, видела странно безмолвные, невнятные сны, сны, где части тела, конечности, туловища проникали друг в друга, где само прикосновение причудливо изменялось.
Однажды в четверг – к тому времени она читала ему уже около двух месяцев – он попросил ее отвезти его домой. «Сосед, который обычно подвозит меня, заболел гриппом», – сказал он ей. Когда они пошли по стоянке к ее машине, он взял ее за руку выше кисти, уверенно обхватив пальцами, словно она принадлежала ему.
Когда они остановились перед его домом, то минуту молча сидели в машине, мотор работал. Она размышляла, спросить или нет, нужно ли помочь ему дойти до квартиры; она никогда точно не знала, какую помощь он сочтет оскорбительной, за что будет благодарен, как и никогда точно не знала, что он на самом деле может или не может видеть. Только она решилась предложить, как он потянулся к ней и поцеловал, отыскав ее губы после самой краткой заминки. Он чуть отстранился, и она ощутила его дыхание, теплое, слегка отдающее запахом орехов кешью. Она закрыла глаза и снова привлекла его к себе.
Они продолжали встречаться в стеклянной кабинке каждый вторник и четверг и внутри ее вели разговоры вежливыми, равнодушными голосами: простой обмен любезностями, чтение и слушание. А после этого ехали к нему домой, где, как только они входили в квартиру, он заботливо включал свет, хотя для него не было никакой разницы.
Внутри все было расположено в определенном порядке. В ящиках белые рубашки лежали справа, темные – слева. В гардеробе одни за другими висели пять пар черных брюк, все с безупречно отутюженными складками. На кухне в три столбика стояли девять банок с томатным супом «Кэмпбелл». Кроме приправ, которыми он не так часто пользовался, обслуга в магазине нагружала его тележку банкой каждого томатного супа, имевшегося в продаже, двадцать семь штук, и он постепенно съедал их. Энн была очарована порядком, дисциплиной и жадной, неутолимой страстью, прорывавшейся сквозь его маску, когда они занимались любовью. Сначала существовало только это, страстная жажда друг друга, стремление встретиться, наполнить, насытиться. Позднее, когда у них стало больше времени, он пробегал пальцами вокруг и внутри самых потайных уголков и складок ее тела, о существовании которых она и не подозревала, прикасаясь к ней так, словно она была незнакомой.
И они разговаривали.
