– Встречались ли вы с другими мужчинами в тот период, когда виделись с мистером Уорингом?
– Не помню. Нет. Думаю, что нет.
– В тот вечер, когда случилось это происшествие, вы тоже выпивали?
– Я не была пьяна.
– Но вы выпивали?
– Может, бокал вина, не помню.
– В тот вечер вы звонили в полицию, мисс Абрамс?
– Нет.
– Вы звали на помощь соседей?
– Нет.
– Почему же? Вы ведь только что показали, что были напуганы.
– Просто не вызвала, и все.
– Долго ли мистер Уоринг оставался у вас после этого предполагаемого нападения?
– Не помню, возможно, полчаса.
– И вы позволили засидеться у вас в доме тому, с чьей стороны вы опасались физического насилия?
– Я не знала, как отделаться от него.
– Мисс Абрамс, верно ли, что Тед Уоринг интересовал вас больше, чем вы его?
– Нет.
– И разве вы не были обижены тем, что он не искал дальнейших отношений с вами?
– Нет. Это было не так.
– У меня больше нет вопросов к этому свидетелю. – Фиск внезапно сел, покончив с этим.
Люси Абрамс сошла со свидетельского места, ощущая, как капли холодного пота стекают у нее по ложбинке между грудей, и снова прошла мимо Теда. На этот раз она не смотрела на него, но ясно расслышала, как он фыркнул при ее приближении.
У него уже установился некий образ жизни или, во всяком случае, какое-то его подобие. Каждый день после суда он ехал прямиком в Ройалтон Оукс и сидел в сумеречной гостиной, дожидаясь ночи.
Иногда он пытался читать, но слова сливались, и оказывалось, что он снова и снова пробегает одну и ту же страницу. Даже давние любимцы – Чехов, Чивер – не спасали. Чаще всего он просто сидел, вслушиваясь в звуки, доносившиеся из соседних квартир: пожилая женщина в квартире над ним каждый вечер ровно в шесть принимала ванну, невероятно громкий плеск отдавался в потолок; записи опер у соседа; телефонные споры другого соседа с матерью – случайное сопровождение его собственных рассеянных мыслей. Бывали вечера, когда он двигался только затем, чтобы приготовить себе ужин – что угодно, лишь бы можно было сделать на скорую руку, состряпать и съесть без особых раздумий – и нехотя ковырял еду, продолжая прислушиваться.
Но в другие вечера, ободренный покровом темноты, он садился в машину и ездил часами.
Он проезжал мимо дома Сэнди, где-то внутри которого находились его дочери.
Он проезжал мимо участка, на котором только начинал возводиться дом Бриаров, сваи фундамента угрожающе чернели в ночи. Это должен был быть его объект, а теперь его строит кто-то другой. Его вдруг заинтересовало, много ли они запросили и взялись ли прокладывать трубы и делать проводку.
А под конец он всегда подъезжал к дому на Сикамор-стрит.
Прежде у него никогда не было дома, само это понятие представлялось чуждым, невообразимым. До того как он в шестнадцать лет сбежал в Хардисон, их семья переезжала семь раз, его матери все казалось, что уж в следующем доме разрешатся все проблемы, хотя этот следующий дом оказывался даже меньше предыдущего, сгущая атмосферу жестокости, вызывая ее приступы. Теперь, медленно проезжая мимо дома и глядя на его темные окна, он думал о подвале, который он отремонтировал, о своих инструментах, подобранных и начищенных с немецкой аккуратностью, – стамески, киянки, молотки, развешенные по размеру, смазанный и навощенный рабочий стол, зубья пилы заточены как положено, все это теперь наверняка покрылось тонким слоем пыли. В углу, в плоских ящичках для документов на самом дне были спрятаны наброски, которые он делал много лет назад, когда впервые взял в руки проспекты факультетов архитектуры. Тогда с помощью остро наточенных карандашей, масштабных и логарифмических линеек и циркуля копировал проекты, которые изучал в библиотеках. Он не умел делать правильные расчеты и вычисления, но проводил долгие часы с альбомом и чертежными листами, тщательно перенося на них планы домов, помещавшиеся у него в голове, – имитации чертежей, которые у него никогда не хватало духа выкинуть.
