– Никогда о нем не слышал. Если у него офис в Торонто, то откуда бы я про него узнал? Есть множество людей, которые думают, что могут найти следующий «Эппл» или «Фейсбук». И некоторые находят. И тогда их жизнь меняется.
А иногда теряют, подумал Гамаш, глядя на сына.
Когда разговор закончился, некоторые члены семьи перешли через улицу в парк, к детям с их няней. Но Гамаш и Бовуар остались.
Жан Ги сгорал от нетерпения рассказать Гамашу, что произошло у него на работе, и посмотреть, что записалось на телефон. Но Фонтен и ее заместитель тоже не спешили покидать квартиру.
– Вы принесли коробку, комиссар? – спросил Гамаш, оглядывая прихожую.
– Коробку, месье?
– Месье Дюссо сказал, что попросит вас привезти коробку с вещами Стивена, чтобы мы могли просмотреть их еще раз.
– Вы ищете что-то конкретное?
– Мм, да. Я бы хотел изучить годовой отчет ГХС.
– Префект действительно просил об этом, но я к тому времени уже уехала. Может быть, завтра.
– Merci, – сказал Гамаш, сомневаясь, что увидит эту коробку на следующий день или вообще когда-нибудь.
Он направился к двери, собираясь выпустить следователей, но Фонтен не шелохнулась.
– Я бы хотела поговорить с вами тет-а-тет, месье. – Она посмотрела на Бовуара.
– Да? Вы можете говорить в присутствии Жана Ги. Я вас слушаю.
Было понятно, что у нее что-то есть. Что-то даже более чувствительное, чем обвинение его детей в убийстве.
Они стояли в прихожей, и Фонтен показала на столовую. Когда они уселись там, она спросила:
– Вы знаете историю мистера Горовица?
Арман открыл рот, собираясь ответить, но передумал. Наконец он сказал:
– Полагаю, что да, а что знаете вы?
– Он по рождению немец.
– Да.
– И во время войны сражался во французском Сопротивлении, – продолжила Фонтен. – Члены его семьи были арестованы за укрывательство евреев и расстреляны. Месье Горовиц сумел бежать.
– Oui. Его семья достаточно долго задерживала гестапо, что позволило ему увести еврейскую семью через потайную дверь, выходящую в задний сад.
Для Жана Ги это было новостью, воспринятой с удивлением. О Сопротивлении он знал, но об этом – нет.
– Да, такова история, – сказала Фонтен.
Гамаш шевельнулся на своем месте, но промолчал. Он начинал догадываться, что последует за этим.
– Как вы понимаете, месье, у нас есть доступ к материалам, закрытым для публики. Эти материалы по самым разным причинам были засекречены после войны.
– Продолжайте.
Арман напрягся, как боксер, готовящийся к удару.
– Материалы, найденные в наших архивах, рассказывают другую историю, – сказала Фонтен. – Его семья действительно погибла во время войны. Его мать, брат и сестра – в Дрездене. Его отец и дядя выжили во время войны, но их расстреляли русские.
– За что?
– Они были высокими чинами гестапо, виновными, по словам русских, в отправке в лагеря тысяч заключенных.
Арман сидел совершенно неподвижно. Онемевший от изумления. Почти слепой и глухой. Все его органы чувств перестали действовать. Он не дышал. Не моргал. Услышанное было гораздо хуже того, что он ожидал или воображал. К чему он приготовился.
Ложь была настолько чудовищной, что он потерял контроль над собой.
А потом перед его мысленным взором возник образ его бабушки Зоры. Она смотрела на Стивена так, словно сам дьявол вошел в дом.
Знала ли она что-то? Чувствовала ли что-то?
Но нет. Это было невозможно. Просто невозможно.
Вздрогнув, как человек, внезапно очнувшийся ото сна, Арман вернулся в мирную столовую в квартире его сына в Париже. Через тюлевые занавески в комнату проникал рассеянный свет, придавая ей какой-то неземной вид.
– Это неправда, – наконец выдавил из себя Арман.
– Могу показать вам документы.
Он кивнул. Зная, что должен их увидеть, но не желая этого. Ему хотелось вернуться на час назад, когда все было только ужасным, а не чудовищным.
– Даже если это правда, то, что вы сказали о его отце и дяде, это не означает, что Стивен в чем-то участвовал. Он бежал во Францию. Сражался в Сопротивлении.
– Так ли? – спросила Фонтен. – Вы уверены? Если он солгал о своей семье, может, и об этом солгал.
– То, что он нам рассказывал, правда. – Логика отказывала Гамашу. Боевые кони рвались в поле. – Ему девяносто три года, он борется со смертью на больничной койке после покушения на него, а вы здесь… вы… нападаете на него с другой стороны? С этими дикими обвинениями, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть? Да господи боже мой!
Бившие копытами кони вырвались на свободу.
Жан Ги дернулся. Он редко слышал, чтобы Арман Гамаш кричал. И никогда, ни разу не слышал, чтобы он бранился.
А теперь шефа чуть ли не трясло от ярости.
Ирена Фонтен улыбнулась. Она попала в больное место, как и предсказывал Дюссо. И не просто попала, а задела нерв.
Когда она обвиняла в убийстве его детей, Гамаш оставался спокойным, сдержанным. Но обвинения в адрес Горовица выбили его из колеи. Почему?
Потому что он боится, что это может оказаться правдой.
– Мне известно, – сказала она, – что у союзников были сомнения. У руководителей Сопротивления тоже были сомнения.
– Недостаточные для того, чтобы возбудить уголовное дело.
