С одной стороны, теоретической, любовь в его планы входила, поскольку когда-то обзаводиться потомством все-таки придется (и не только потому, что Елизавета Алексеевна страстно мечтала о внуках; собственно, сам об этом тоже временами подумывал). Кроме того, он вовсе не собирался обрекать себя на целибат и веки вечные бирюком жить.
С другой стороны, чисто практической, в случае с Маргаритой Северовой вообще все выглядело бесперспективно. Пустая трата времени. Легкий флирт был категорически невозможен, так как вполне мог завершиться для него тяжелыми травмами – физического и душевного свойства. А что касается возможности серьезных отношений с профессорской дочкой, то здесь все было во сто крат проблематичнее. Во-первых, он не ее полета птица и совсем не интересует ее, а во-вторых, если по какой-то неведомой прихоти она соблаговолит обратить на него, недостойного холопа, свой ясный взор, то хлопот не оберешься – запилит, заклюет, зацарапает, засадит за колючую проволоку. А вот этого бы совсем не хотелось. Боже упаси!
Причем это было не только его субъективное мнение о Маргарите. Дмитрий Иванович Цариотов – а к его-то мнению Иноземцев прислушивался – сколько раз жаловался, что Маргарита Северова всех строит в школе, говорил: «Без году неделя, как из яйца вылупилась, а уже всеми помыкает, корчит из себя начальницу. Ей бы кавалерийским полком командовать». Только вчера рассказывал, как она ему, уважаемому пожилому человеку, сделала замечание: «В классе душно, детям нужен свежий воздух». А до его радикулита, сетовал Дмитрий Иванович, дела ей нет, поскольку она особа исключительно черствая, сухая, резкая. Или, согласно его ерническому определению, замечательная женщина. В том смысле, что всех достает своими замечаниями.
Но тут же, весьма некстати, Иван вспомнил, как застал Маргариту решающей Петины задачки: скинула туфли, забралась с ногами на стул, прикусила карандаш. Мягкая, беззащитная. Сущий ребенок.
Запутался вконец. Короче говоря, Иван Иноземцев пришел к выводу, что ситуация безвыходная, и диагностировал у себя полное помрачение рассудка.
Как бы там ни было, со всем этим надо было срочно что-то делать. Только вот что?
Собственно, затрагивать эту тему Маргарита не собиралась. Как-то само собой получилось. Уселись с Дусей на веранде пить чай с ватрушками. Чай душистый – из местных, северных трав. Там и дягиль, и листья земляники, и цветки клевера, и лаванда – все, что нужно для согревания организма, когда дело к холодной северной зиме клонится. И вот так, за горячим чаем, Дуся сама начала. Ни с того ни с сего. Или, вернее, с ватрушек.
– Ой, – говорит, – до чего же Иван Григорьевич ватрушки-то любит. За уши не оторвать. Моя тетушка Иноземцевым по хозяйству помогает. У них такое правило заведено: каждую субботу обязательно ватрушки. Так он их просто гору съедает, а потом пару часов в бассейне плавает. Ему-то надо фигуру соблюдать. А то его актриса, неровен час, себе кого другого присмотрит.
Маргарита чуть не поперхнулась. Поставила чашку и, чтобы Дуся не заметила ее интереса, стала с безразличным видом смотреть в запотевшее окно. Но при этом молчала, тему разговора не меняла. Дуся же принялась за новую ватрушку и, пока с ней не расправилась, слова не проронила. Как говорится, пока я ем, я глух и нем. Маргарита не выдержала:
– А эта актриса – кто ему? – голос у нее был как будто не свой – сипловатый какой-то, с хрипотцой.
– Актриса-то? Так она зазноба его или даже невеста. А может, и законная жена. Весь город о его сердечном интересе знает, он эту актрису ни от кого и не скрывал. Она лет пять назад в первый раз приехала сюда отдыхать. А потом вдруг зачастила. Я сама их сколько раз видела: обнявшись, по набережной прогуливались. А прелестница какая! Белокурая, тоненькая, как статуэтка. Он для нее и дивный театр на набережной выстроил. Он так и называется – Лавровский дачный театр. В честь нее, она ведь великая Зинаида Лаврова.
– Фамилия подходящая для театрального успеха. И для личного, наверное, тоже. – Маргарите отчего-то стало очень-очень грустно.
