В университет Николай Петрович успел только к пяти – надо было подписать протоколы приемной комиссии. Он не сразу узнал высокого сухощавого мужчину, ждавшего его в коридоре. Узнал, лишь когда тот подошел ближе и дважды окликнул его. Иноземцева он не видел три года. Тот выглядел похудевшим и уставшим, но мальчишеского безрассудства, как показалось Николаю Петровичу, не поубавилось.
– Какими судьбами, дорогой Иван Григорьевич? – начал он, стараясь продемонстрировать искреннюю радость.
– Я приехал, чтобы узнать, где мне найти Маргариту, – проговорил Иноземцев, безуспешно пытаясь скрыть волнение и дрожь в голосе.
– Не надо ее тревожить, батенька, – неохотно и с некоторым раздражением, граничащим со злобой, ответил Николай Петрович, досадливо шевельнув плечом. – Она замужем, живет в Америке, у нее все хорошо.
– Она бывает в Москве? – очень спокойно и очень учтиво спросил Иноземцев, наклонившись к Николаю Петровичу.
– Нет, батенька. За три года не была ни разу. Еще раз повторяю: не надо ее тревожить, у нее все хорошо. Дети малые народились.
Равнодушие и сухость Николая Петровича больно кольнули Ивана Иноземцева. Он развернулся и ушел не прощаясь.
– Как долго этот человек ждал меня? – спросил профессор у секретарши приемной комиссии.
– Не знаю. Я пришла в десять, он был уже здесь, – лениво ответила она голосом сонным и безучастным.
Решение съездить в Лондон возникло у Ивана Иноземцева спонтанно, как, впрочем, и многие другие решения в его жизни.
Его временному отъезду из Вольногор ничего не препятствовало. Курорт удалось отстоять. Восстановление в должности мэра также состоялось. Школа, чуть было не пошатнувшаяся из-за отъезда директора и двух учителей, не только выжила, но и стала одной из лучших в Северном Заречье. А прошлым летом состоялся ее переезд в новое здание, построенное в самом лучшем месте – посередине городской набережной, где когда-то стоял дом Ивана.
Нападение на Иноземцева, совершенное три года назад на дальней даче, было воспринято горожанами как сигнал к бунту, который, как известно, в нашем национальном варианте может быть только яростным и беспощадным.
Объединению вольногорцев способствовала внезапно вернувшаяся к ним историческая память. Немногословный Разин развернул свою гармонь и красочно напомнил Вольногорам, что когда-то горожане «лоханулись и кинули» прадеда Иноземцева, а потом не одно десятилетие «лаптями щи хлебали». Вольногорский правдолюб завел блог в «Живом журнале» – и число сочувствующих искателям правды из Северного Заречья росло в глобальной сети день ото дня.
Наиболее активные горожане во главе с Разиным забаррикадировались в здании мэрии и сидели там до приезда специальной комиссии из Москвы. Среди вынужденных заточенцев был и историк Василий Гаврилович Кудюмов. Каждый день он выходил на балкон мэрии с очередной речью, объясняя простым и доступным языком весьма сложную для принятия мысль о том, что без достойных элит человечество бы до сих пор пребывало (а местами и продолжает пребывать, и дело здесь отнюдь не в техническом прогрессе) в первобытном состоянии, и уж если в отдельном, пусть маленьком, городе вырастили по-настоящему честного и достойного управителя, то надо его оберегать и за него бороться.
Потому что не всем городам так везет!
Оглядывая хмурые, внимательные лица вокруг, Кудюмов говорил с мягкой силой:
–
И взвился над толпой высокий, трепетный голос Дуси:
–
Многие женщины задрожали от этих слов и откликнулись тихими слезами.
В один из дней к собравшимся у городской мэрии неожиданно присоединился Владлен Амбаров. В черном костюме и белой рубашке. За последние месяцы с ним произошли серьезные перемены, названные наиболее острыми на язык горожанами превращением Амбарова из савла в павла, которое со временем увенчается его назначением – с подачи Ивана Иноземцева – директором вольногорской школы-интерната. Но это будет позже, а в тот день на городской площади он произнес речь, поначалу осознанную лишь немногими горожанами.
