Скоро новости о тучах, сгустившихся над вольногорским курортом и его хозяином, не были секретом ни для кого. Если и шила в мешке не утаишь, то хорошо откормленного аудитора в провинциальном городе вообще не скроешь. Ни за какие коврижки.
Эти самые аудиторы, как писали местные репортеришки, объявились для проверки расходования государственных средств, выделенных на развитие городской инфраструктуры. И хотя скоро стало предельно ясно (и к бабке не ходи), что Иван Иноземцев не только не присвоил себе никаких государственных средств, но вложил и немало своих, дело все равно закрыто не было. Один из аудиторов прямо так и сказал как отрезал: «Что-то здесь нечисто. Ведь не дурак же он, чтобы на свои деньги мост соорудить. Видать, историйка не без подвоха».
Отдельные депутаты городской думы, наиболее восприимчивые к политическим сквознякам, уже открыто объявляли о своей готовности отдать голоса (а в их честных глазах читалось, что, быть может, и жизнь) за смещение Иноземцева с поста вольногорского мэра. Надо сказать, что наиболее мудрые граждане отнеслись к такой позиции с пониманием. При этом утверждали, что если, мол, кто-то поспешает на депутатов хулу возвести за проявленную предусмотрительность, то пусть уж лучше, пардон, зеркальце из ридикюля вытащит и на себя, безгрешного Аристида, полюбуется. Вот так – прямо не в бровь, а в самый глаз.
В передачах регионального телевидения Иноземцев стал основным антигероем журналистских изобличений, причем с каждым новым репортажем к стоимости его яхты или дома приписывалось по нулю (а то и по два), а многочисленные комментарии сводились к обсуждению того, как бы щипануть богатенького Буратино.
Многие зажиточные горожане, ранее к уважаемому Ивану Григорьевичу особо благоволившие, теперь стали чураться его как чумного и, завидев его долговязую фигуру, тотчас же проворно семенили на другую сторону улицы. Тут уж, как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть. А то не ровен час какой-нибудь недобросовестный журналюга втихомолочку достанет из штанов мобильник и сделает снимочек, а потом всю жизнь отмывайся, доказывай, что с этим Иваном Григорьевичем попросту столкнулись на улице. Да кто поверит-то? Тот, кто вовремя не отполз, уже, считай, виноват.
Бедного Ивана то и дело вызывали для дачи показаний по новым обстоятельствам, появлявшимся как грибы после дождя. Он же переносил все трудности стоически. Жители города с удивлением констатировали, что хозяин вольногорского курорта был еще более энергичным, чем раньше, и продолжал вести себя как свободный человек – ни перед кем не заискивал и не прогибался.
Самые проницательные горожане уверяли, что выглядит Иван Григорьевич вполне счастливым. И лишь немногие замечали, что его утренний маршрут теперь всегда начинается с Покровского храма, куда он приходил еще до начала службы и зажигал свечу у святого образа, защищавшего город. И каждый раз неподалеку стояла Маргарита – на том самом месте, где он когда-то накинул на нее белый платок.
В конце концов, если верить Шекспиру, всякое препятствие любви только усиливает ее.
Недалек был и тот час, когда по городу поползли пикантные слухи, что вольногорский олигарх сбежал из города и теперь жирует то ли в Бадене, то ли в Баден-Бадене, то ли еще где-то там. Более правдоподобные источники, правда, утверждали, что он в Москве и что поездка его связана с попыткой отстоять курорт, от которого добровольно отказываться он не собирается.
Как раз во время отъезда Ивана Иноземцева работник североречинской районной прокуратуры по фамилии Куцый пожаловал в вольногорскую математическую школу-интернат. Маленькие серые глаза на его мясистом лице смотрелись как сверлящие буравчики. От одного их взгляда хотелось тотчас же сорваться и опрометью бежать на прием к известному вольногорскому терапевту Клавдии Харитоновне, которая вот уже сорок лет не без успеха лечит всякую депрессию травяными клизмами. И до сих пор не было ни одного случая, чтобы кому-то не помогло. Хотя бы частично. Или временно.
Впрочем, и самому Куцему не мешало бы наведаться к Клавдии Харитоновне, ибо он весьма явственно находился не в ладах со своею собственной персоной. Для успокоения нервов постоянно покусывал крохотные коготки и похрустывал пальцами; а его судорожное состояние тут же передавалось, как по электрической цепи, всем тем господам, кому не посчастливилось оказаться с ним под одной крышей. Оно, собственно, и неудивительно: работа-то нервическая.
А был он проверяльщик опытный, расследование вел широким фронтом, с размахом – начиная от пожарной безопасности, меню в столовой и заканчивая учебным планом по математике. Излишне говорить, что нарушения находились по всем углам, куда ни погляди.