Всё ещё человек (СИ) полностью

Осторожно взявшись за торчащую чешуйку, Майкл начал тянуть её на себя, чтобы проверить, как прочно она сидит. То ли мужчина за день устал, то ли этот нарост слишком крепко засел в кожу, но ничего не произошло. Майкл только почувствовал быстро нахлынувшую усталость. Достав из ножен охотничий нож, он попробовал сделать небольшой надрез на почерневшей части с огрубевшей кожей. Это должен быть маленький порез, который легко можно было спрятать под бинтами, и Мария бы никогда не догадалась о такой ране. Это была теория, небольшое желание, которое сразу же разрушилось из-за того, что от приложенных усилий, кончик лезвия отломился и улетел в сторону. Нажатие, способное насквозь проткнуть руку, и тем более кисть, ни к чему не привело, кроме поломки ножа. Это ещё сильнее говорило о том, что изменившаяся рука явно больше не принадлежала Майклу, не принадлежала и человеку. Он поднял руки перед собой и начал смотреть на них. Он повертел ими, сжимал и разжимал кулаки. Все действия были синхронны, и это говорило о том, что обе конечности принадлежат ему. Они только отличались внешне, одна из которых выглядела пугающе.

Ещё несколько минут Майкл просто сидел и смотрел на свою руку. Любой, кто смог бы заставить его за таким поведением, посчитал бы, что этот человек пьян и не может отличить реальность от наваждения. Для Майкла же это и была страшная реальность… или затянувшееся наваждение. Что будет с ним, если зараза начнёт распространяться дальше? Он умрёт или станет каким-то очень сильным и непобедимым человеком? Одно было неизбежно, другое, скорее, желанно. Пока была изменена в нечто только кист руки; ещё оставалось время на раздумье. Через несколько минут, Майкл смог найти в новой руке кое-какие полезные свойства: помимо крепкой кожи, она обладала крайне острыми ногтями. Ему не составило особого труда написать одно слово на изголовье кровати: «fātum» — судьба. Почти единственное греческое слово, которое он знал. Одно из многих воспоминаниях о его погибшей жене.

Перед сном, изменившуюся руку стыдливо прикрыли за несколькими слоями бинтов. После этого Майкл облегчённо выдохнул, словно эти миллиметров грязной ткани как-то меняли его положение. Когда же почерневшая кожа скрылась за серыми лоскутами, он расслабился. Майкл решил на одну проблему больше. Но, надолго ли?

Мягкая кровать показалась Майклу абсолютно неудобной. Он, конечно, жаловался и противился тому, когда спал в лесу на земле, только в тех моментах было что-то приятное в таком отдыхе… он казался каким-то заслуженным, словно, именно такой отдых и должен быть среди просторов умирающего мира. Сейчас же Майкл лежал на полностью мягкой кровати, она казалась, охапкой пуха, он ощущал, как утопал в ней, ощущая, как она медленно растворяла его. Кровать, будто, собиралась поглотить лежащего на ней человека. Это была очередная опасность, нависшая после утомительного и сложного дня. Сзади Майкла не было твёрдой преграды, не было ощущения того, что хоть с какой-то стороны он защищён. Недолго думая, он слез с кровати и лёг на пол.

Майкл лёг на прохладную и твёрдую поверхность, и как можно ближе прижался к стене, чтобы быть в ещё более удобном положении. Десять минут он потратил на то, чтобы безуспешно расслабиться и уснуть в мягкой кровати. Твёрдой поверхности потребовалось для этой же цели всего пару секунд. Майкл уже беззаботно закрыл глаза и начал ощущать наступающую дремоту. Мягкость пугающе напоминала ему о спокойствии перед бурей. Мусор в баке — заключение в церкви; церковные шторы — вторжение чудовища; тюк с соломой — мутация руки; лепестки цветов — обрушение дома. Он напрямую не думал об этом, не соединял все эти моменты в нечто единое и фатальное. Эта информация, грамотно сложенная между собой, самостоятельно родилась глубоко в сознании. Для себя, он просто ощущал неудобство и общий дискомфорт.

Когда же все уснули, уснул словно и сам город. Как бы сильно Майкл не хотел шуметь и привлекать к себе внимание, но его задумчивые хождения всё время сопровождались скрипом половицы или кровати. Когда Мария крепко спала, укутавшись в одеяло, Майкл продолжал шуметь, думая, что сидел очень тихо. После того, как и сам Майкл отправился спать, весь город погрузился в полное молчанье. Ночной город, тем более город без единого жителя — склеп. Он также пуст и тих; его существование заключается в невыносимо долгом ожидании скорейшего разрушения.

На пустых улицах мёртвого города, можно было слышать признаки новой жизни. Это был свист ветра, которому ничего не преграждало путь. Приходя от дальних полей и лесов, он проносился резким потоком через сонмы домов. Он рвал истлевшие рекламные плакаты, гнал клочья бумаги и прочий мусор. Он диким табуном прошелся по городу, опустошая его ещё сильнее, и захватывая себе в плен всякие новые побрякушки.