Сминаю в кулаке лепесток, роняю голову на руки; хватило одного крошечного лепестка, чтобы заронить во мне зерно сомнения, и эта неуверенность пугает меня до чертиков.
– Что случилось? – спрашивает мама.
– Ты тоже думаешь, что всё это правда? – Бросаю лепесток на землю. – Ты тоже думаешь, что Марли ушла?
Мама останавливает кресло и присаживается на корточки рядом со мной, глядит на меня очень серьезно. У нее всегда делается такое выражение лица, если я упоминаю Марли.
– Она не ушла, сынок. Она никогда не существовала.
Мама говорит так уверенно, так небрежно.
Смотрю ей в глаза, мне нужно ее убедить.
– Представь, что завтра утром ты проснешься, а я исчез, и все вокруг уверяют тебя, дескать, я никогда и не существовал? – быстро спрашиваю я. – Ты перестала бы меня любить, мама?
На лице мамы мелькает неуверенность, она поглаживает ручку моего кресла-каталки, очевидно, потрясенная таким предположением. Ее пальцы нащупывают мою ладонь – мама словно проверяет, здесь ли я еще.
– Вот и я тоже не могу ее разлюбить, – шепчу я.
Когда позже мама уходит, я хватаю с прикроватной тумбочки айпад, но почему-то не могу продолжать просматривать профили в «Инстаграме», не могу видеть лица всех этих незнакомых мне девушек по имени Марли. Шестое чувство мне подсказывает: нет у нее профиля в «Инстаграме». В смысле, она отказывалась печатать свои истории на компьютере, предпочитала пользоваться бумажной тетрадью. Такие люди не заводят себе страницу в «Инстаграме».
Что же мне делать? Как найти Марли?
– Можно войти?
Поднимаю глаза и вижу стоящую в дверях Кимберли: одна ее рука по-прежнему зафиксирована на перевязи, запястье охватывает небольшой синий бандаж. Голубые глаза глядят пристально. Ее злость прошла, сменившись пониманием. Ким смотрит на меня так, словно понимает меня лучше, чем я сам.
– Сэм рассказал мне, – говорит она. – О твоей другой жизни.
«О твоей другой жизни». Эти слова ранят меня, как кинжалы. Я пытаюсь сдержаться, взять себя в руки, но слезы уже текут по щекам.
Кимберли торопливо подходит и обнимает меня.
– Всё хорошо, – шепчет она. – Всё будет хорошо.
Она не заставляет меня говорить, просто сидит рядом, давая мне возможность успокоиться и заснуть. Я нахожу облегчение только в темноте. На одно ослепительное мгновение боль отступает, всё возвращается в норму. Всё по-прежнему.
Несколько часов спустя я просыпаюсь и чувствую теплое тело, прижавшееся ко мне.
Понимаю, что это Ким, но не открываю глаза, представляя, что рядом со мной Марли.
– Я знаю, ты проснулся, – говорит Кимберли, тыкая меня пальцем в бок.
Ее острый ноготь вонзается мне прямо в выпирающее ребро – побочный эффект вынужденного пребывания на жидкой диете во время комы.
Вздыхаю.
– Мне постоянно это говорят.
В дверь стучат, мы быстро поворачиваем головы и видим, что в дверном проеме возвышается Сэм.
– Привет, – говорит Кимберли, не убирая рук с моих плеч. Меня почему-то охватывает чувство вины. К сожалению, больничная кровать довольно узкая, если я пошевелюсь, то шлепнусь на пол.
– Ага, – отвечает Сэм, переводя взгляд с меня на Кимберли. Смущенно кашляет. – Ладно. Хорошо. Я, наверное…
Он умолкает, разворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит по коридору. Мы глядим ему вслед, слушаем, как стихают вдали его шаги.
Я думаю о тюльпанах.
– Что с ним такое? – озадаченно спрашивает Кимберли.
– Тебе… лучше пойти за ним, – говорю я, внимательно наблюдая за ней.
Она поворачивается ко мне.
– Почему?
– Думаю, ты знаешь почему.
Выйдя из комы, я постоянно чувствовал себя не в своей тарелке, но эта часть мира снов и реального мира полностью совпадают.
Сажусь, с силой провожу ладонью по лицу; я начал лучше понимать взаимоотношения между нами тремя с тех пор, как очнулся от пребывания в другом мире – ведь я целый год был вынужден цепляться за жизнь без Кимберли. Не хочу снова ее потерять, только не так. Но и тянуть ее назад тоже не хочу.
Больше я не буду так поступать.
Если Сэм для Кимберли всё равно что Марли для меня, то он настоящий и он здесь. Сэм понимает Ким, когда та злится и грустит, именно рядом с ним она может быть самой собой.
– Думаешь, люди должны любой ценой сглаживать острые углы и довольствоваться тем, что у них есть? – спрашиваю я. – Даже если на самом деле им хочется чего-то другого?
Кимберли тяжело вздыхает, рывком спускает ноги с кровати, встает и принимается расхаживать взад-вперед по палате. Я наблюдаю, как она собирает волосы в растрепанный пучок, вся подбирается, готовясь продолжить наш спор.
– Я никогда не говорила, что довольствуюсь тем, что есть. Извини за ту мою вспышку незадолго до аварии…
– Я не жалею о том нашем разговоре, – перебиваю я ее.
Ким останавливается и смотрит на меня.
– Пока я считал тебя погибшей, мне в голову постоянно приходили твои последние слова. Я проигрывал их в памяти снова и снова.
– Кайл, послушай. Я…
– Позволь мне закончить. Мне нужно это сказать, ладно?
Кимберли кивает, не глядя нащупывает у себя за спиной кресло и садится.
