Я шла и думала и вдруг вспомнила. Может, не совсем героическое. Наш театральный кружок ходил на 9 мая в МИД поздравлять ветеранов и разыгрывать перед ними театр Петрушки. Было очень страшно, потому что ответственно. Огромные залы, седые орденоносцы в ряд, но потом ничего, благодарили. Мне пришлось Петрушку исполнять. Тоненьким голосочком пищать «Эй, Петрушка. Петрушка!» Я тоже была довольна, что справилась.
А дома хлынули воспоминания, пришлось сжать кулаки, потому что вся еда в кухне и её надо вытащить в комнату, а с соседкой мы не дружим. Соседка хотела что-то сказать, но, увидев мое лицо, смолчала. Швырнув еду на стол, я бросилась на кровать и воспоминания затопили меня.
В первый раз я заметила его в классе шестом на уроке географии. Меня подкупило, что он проявил самостоятельность. Он встал и аргументированно возразил географу, не соглашаясь с ним. Про великую русскую реку, но не Волгу, которая была позже, а про Оку, с которой русские прожили всё свое средневековье. Про то, что ковыль на правом берегу реки не собственный, а занесенный на Русь татаро-монгольским нашествием. Ведь передвижение татар было конным, фураж двигался за лошадьми, а экскременты двигались следом, так правый берег Оки был засеян ковылем.
Все изумились, и я тоже. Оказывается и наше поколение может аргументированно резать старшим.
Географ не ожидал встретить такого оппонента и, сев в лужу, пытался ещё что-то говорить. Класс с удовольствием гудел.
Позже выяснилось, что все кружковцы особенные, у них даже манера общения была другая. Интеллигентная, мягкая, дружеская. Без народных подковырок, на доверии и вежливости. Даже критиковать и ругать могли вежливо. И мне страстно захотелось таких же знаний, такого же общения. И как минимум – личной дружбы с ним и его ребятами.
А когда весной мы пошли с ним на прогулку по Арбату, то встретили около дома старых большевиков его бабушку – старую большевичку. По легенде, придя к ним в гости, Троцкий разжигал в их комнате самовар. И осталась еще та дыра, в которую засовывали самоварную трубу. Живая такая старушка. Да, сказал Юра, портрет моей бабушки висит в Музее Революции, рядом с Луначарским.
Когда мы шли с ним гулять, смущаясь по первости, но и гордясь своим партнером, личным, а не как в школе коллективным, это было ошеломительное ощущение.
Но этого нет и не будет. Что же делать? Только одно: оплакивать с несостоявшейся свекровью канувшего жениха. Идти и утешать её горе. Идти и слушать. Идти и говорить. Идти и вспоминать. Уметь разговаривать о нем для себя, для неё, для этого неизбывного горя.
Несостоявшаяся свекровь оказалась прекрасным человеком: интеллигентным, тактичным, с ней, вероятно, легко было бы жить. Но вот пришлось делить смерть сына вне семейной жизни с ним. И первым вопросом было – куда ей идти избывать себя. Идти ли в нянечки в зубопротезный кабинет, или взять на воспитание кого-то, или ухаживать за кем-то. И она мужественно попробовала всё. Но остановилась на собаках. А потом и вовсе уехала на дачу в поселок старых большевиков.
Мы в какой-то степени подружились – она и коккеров приводила к нам на Фасадную. Обаяшки такие – просто прелесть! И я даже чувствовала какое-то утвердительное чувство в наших отношениях, как влезла Ася Файнберг со своей идеей сделать выставку его живописных работ в школе, которых у Юры осталось много и на достаточном уровне. Она как бы даже перехватила у меня инициативу разговаривать с его матерью. Я подумала – это уж слишком. Не состоялась любовь, состоялись отношения с матерью после него. А с Асей я не буду разбираться. Я заставила себя выйти из этих отношений. Я повзрослела в этот год сразу на две смерти – папы и Юры.
Мне почему-то стала ближе мать с её руководящей работой, и мы вечерами стали с ней рассуждать, нужно ли мне, как комсоргу со стажем поехать на БАМ – всесоюзную стройку?
Я горячилась, что нужно. Раз партия сказала – комсомол должен ответить – есть. И там я буду на комсомольской работе – внушала я маме.
А мама повторяла, что это всё-таки недальновидно – ехать на БАМ. Туда ты никогда не опоздаешь, а вот с учебой-то в университете можешь опоздать. И рассказывала про себя: «Меня мой начальник поставил на работу за два месяца до диплома. Как дипломированного специалиста. В 1945 году. А если бы он поставил, скажем, на первом курсе? Образование было бы невозможно. Работа занимает всего человека. Там уже не до образования. Там выдавать и выдавать нужно. Поэтому, как ни тяжело тебе сейчас, весной нужно подавать документы в университет».
Я не согласилась с ней. Я хотела вновь, до мельчайших подробностей, пережить всё, что случилось с Юрой, а потом сдать документы в университет.