— Хорошо, — решительно произнесла Алфея. — Но затем, папа, мы будем признательны, если вы оставите нас вдвоем.
— Я понимаю, — серьезно ответил он. — Я передам это матери.
Гертруда Койн родилась в 1895 году, когда ее отцу Гроуверу Т. Койну, исполнилось шестьдесят четыре года, и он был одним из двух самых богатых людей Соединенных Штатов, а ее мать, пухленькая, живая девятнадцатилетняя женщина (третья по счету жена), уже вступила на путь расточительства, сообразного с ее положением, и начала соперничество с пасынками, двое из которых были на несколько десятилетий старше ее.
На фоне беспримерной семейной показухи и хвастовства Гертруда казалась запуганным, нервным призраком. На редкость бесцветная девушка со срезанным, как у отца, подбородком (правда, родитель прятал его в густой бороде), она пыталась казаться ниже, сутуля плечи. Няням и гувернанткам было приказано бороться с этой привычкой, поддевая под изысканную одежду молоденькой девушки высокий жесткий корсет.
Ее родители постоянно путешествовали по Атлантике на собственной яхте. Две пары сводных братьев и сестер, как и ее родные братья, игнорировали ее. Неловкая и застенчивая, Гертруда мучилась бессонницей и несварением желудка перед обязательными торжественными вечерами по случаю рождения детей материнского клана. Сильная горячка неизвестного происхождения не дала ей совершить первый выезд в свет, зато после этого ей доставили около полумиллиона белых роз.
Когда умер отец, оставив ей пять миллионов в личное пользование и неприкосновенный капитал в двадцать пять миллионов долларов, который она не могла тратить, но от которого имела доход около восьмисот тысяч в год, Гертруда сказала:
— Теперь я буду жить просто. Летом 1916 года ее младший брат брал уроки у Гарольда Каннингхэма. Гарри — он предпочитал именно это имя — был красивым молодым человеком с пышными белокурыми волосами. Хотя происходил он из респектабельной бостонской семьи, Гарри был беден как церковная мышь. Его овдовевшая мать продала дом, обручальное кольцо и драгоценности, чтобы он мог получить образование в Гарварде. В 1917 году, когда Соединенные Штаты вступили в войну, его призвали в армию: коричневатого тона фотографии, запечатлевшие офицера в мундире с высоким воротничком, висели над позолоченной кроватью Гертруды Койн.
Гарри несколько раз попадал в пьяные переделки, к тому же он был слишком бедным и слишком обаятельным, чтобы быть супругом-консортом в тресте Гертруды. В обществе судачили на эту тему, газеты были полны сплетен о Наследнице и Репетиторе. Если бы старик Гроувер Т. Койн был жив, этот брак никогда не состоялся бы. Однако его вдова, все еще пухленькая и привлекательная, имела шанс стать герцогиней Рошмон, и хвост в лице бесцветной дочери ей был совсем не нужен.
Она закатила пышную до безрассудства свадьбу.
У молодоженов начались споры о том, где начинать свое дело. Гарри, который больше всего ценил комфорт и хорошее отношение, стремился быть подальше от Койнов и их экзальтированного круга, где на него смотрели как на охотника за наследством. Поэтому они сразу исключили из обсуждения Нью-Йорк. В Бостоне вряд ли когда-нибудь забудут об их скандальной женитьбе. Юг, по мнению Гертруды, был в явном упадке. Европу они тоже сбросили со счетов, потому что никто из них не отваживался покинуть родину.
И тогда Гертруда вспомнила:
— Когда мне было десять лет, мы зимой ездили на Запад. В Калифорнии чудесно — горы, море, яркое солнце.
От Беверли Хиллз Каннингхэмы пришли в восторг. Здесь совсем не чувствовалось социальной клановости. Особняки были разбросаны на зеленых холмах и населены людьми, которые, по мнению Гертруды, примыкали к среднему классу: кинозвезды, продюсеры, бывшие промышленные магнаты с Северо-Запада, нефтяные короли — и каждый занимался своим делом.
— Это то, что нужно, — решила молодая пара. И они стали планировать строительство «Бельведера».
Понадобилось несколько лет, чтобы их союз был освящен рождением ребенка. В гостиной над камином появился портрет Гертруды: ее некрасивое лицо светилось счастьем, она смотрела на нежно-розовую малышку, которую держала в руках. Однако материнская радость длилась недолго, и причиной тому были гены. Весьма рано в Алфее проявилось высокомерие Койнов, соединенное с достойной сожаления робостью самой Гертруды. Гарри обожал дочку, которая унаследовала привлекательную внешность отца — естественно, в женском варианте.
Гертруда постоянно гасила в себе ревность, отметая предположение о возможном значении доносившихся издали звуков во время случавшихся иногда у Гарри запоев. Ее любовь к мужу переросла в поклонение. И как многие ослепленные любовью жены, она окружила себя стеной самообмана, которая становилась все более прочной, давая возможность их браку процветать.
