Мистер Каннингхэм прислонился лбом к мраморной каминной полке, его тело содрогалось от рыданий.
Миссис Каннингхэм потащила Алфею к двери. Открыв ее, она прошипела:
— Мы не хотим видеть твое бесстыжее лицо, пока ты не будешь готова извиниться. — Она вытолкнула дочь в зал и захлопнула за ней дверь.
Алфея прислонилась к косяку двери. Пластинка кончилась, и, пока не заиграла новая, ей было слышно, как безутешно рыдает отец и как успокаивает его мать.
Она прибежала в свою комнату и повалилась на кровать.
Алфея не могла справиться с рыданиями. «Я порочна, я порочна», — повторяла она в ритме концерта Моцарта для валторны. Она пыталась внушить себе, что была в этом деле жертвой, но затем снова вспоминала, как рыдал отец, и глаза ее наполнялись слезами.
Лишь где-то около полуночи она немного успокоилась. Раздевшись, она заползла под простыни с материнскими монограммами. У нее болели горло и грудь, а после чувствительных оплеух матери нервно подергивалась щека.
Раньше, хотя ее и раздражали робость и приземленность матери, Алфея все же любила ее. Сейчас с матерью произошла такая трансформация, какую невозможно было предположить, — как если бы любимый белый кролик вдруг превратился в хищного снежного барса. Она знает о наших отношениях с отцом, подумала Алфея. Конечно же, знает, но она готова направить эскадрилью бомбардировщиков Б-52 и стереть Беверли Хиллз с лица земли, чтобы защитить папу.
Алфея незаметно заснула.
Она проснулась от звука открываемой двери.
В коридоре было совершенно темно, так же как и в комнате, занавешенной плотными шторами.
— Папа? — тоненьким голосом спросила Алфея.
Ответа не последовало.
Дверь закрылась. Кто-то вошел в комнату?
— Папа? — снова прошептала она.
Молчание. Алфея затаила дыхание.
Спустя какое-то время (ей показалось, что прошло не менее часа) она набралась храбрости и потянулась к выключателю настольной лампы.
Огромная комната с книжными шкафами и эркером была пуста.
В следующий раз ее разбудил солнечный свет.
Млисс раздвигала шторы.
— Мисс Гертруда сказала, что вы плохо себя чувствуете, поэтому я принесла завтрак сюда.
Алфея увидела розовый поднос на подставке.
— Я чувствую себя хорошо, — соврала Алфея. Она чувствовала себя так, словно ее побили ракетками для пинг-понга.
Млисс подошла к кровати и внимательно посмотрела Алфее в лицо своими желтоватыми глазами.
— Непохоже, что вы чувствуете себя хорошо.
Нет ли у меня синяков на лице? И не опухли ли глаза?
Вслух Алфея сказала:
— Просто у меня была бессонница.
— Угу, — мотнула Млисс седой головой, на которой сидела элегантная соломенная шляпка.
Она была в летнем выходном платье, в котором посещала службы в Африканской методистской епископальной церкви на бульваре Адамса: ритуал посещения церкви вместе с другими чернокожими составлял неотъемлемую часть жизни Мелисс Табинсон. Она была единственной чернокожей прислугой в «Бельведере», и ее никто не приглашал к себе на выходные дни — не потому, что презирали цвет ее кожи, а потому, что негры не осмеливались посещать церкви, магазины, рестораны и кинотеатры в Беверли Хиллз. Закона, который запрещал бы это, не существовало, но атмосфера там рождала неприятное ощущение нежелательности твоего присутствия. Алфея, сама страдавшая от одиночества, заметила симптомы этой болезни у Млисс. Когда Алфея перестала нуждаться в няне, Млисс стала заниматься преимущественно шитьем. Ее сморщенные коричневые пальцы двигались по ткани с иглой, Алфея по обыкновению рисовала цветными мелками, и обе прислушивались к какой-нибудь музыке, передаваемой по радио.
Млисс взбила Алфее подушку, затем поставила перед ней поднос. В боковой корзине торчали «Лос-Анджелес таймс» и «Экзэминер».
Алфея осторожно села.
— Мать говорила что-нибудь еще обо мне?
Алфея заметила, как по скуластому лицу Млисс пробежала тень.
— О чем? — Млисс стала перебирать белье.
— Дорогая Млисс, здесь неуместна недоговоренность… Она говорила тебе, что наложен запрет на Джерри?
— Он не вашего круга человек.
Внезапно Алфея вспомнила, кто звонил по телефону родителям.
— Ты просто замечательный друг!
— Он нестоящий человек.
— Здесь даже слуги упаси Бог как изысканны! — Слезы снова подступили к ее глазам, она отвернула лицо и сделала глубокий вдох, чтобы овладеть собой.
Млисс приложила прохладную руку ко лбу и щекам Алфеи, затем вышла в ванную и вернулась с градусником.
Когда градусник оказался у нее во рту, Алфея откинулась назад. Красные круги плыли перед глазами, непонятная слабость сковала тело. Может быть, она и в самом деле заболевает?
— Сто один градус[6], — объявила Млисс, стряхнула градусник и стала снимать шляпку.
— Ты опоздаешь, — сказала Алфея.
— Проповедь будет и на следующей неделе. Поешьте немного. — Она пододвинула поднос к Алфее, сняла с тарелок фарфоровые крышки.
Алфея без всякого аппетита посмотрела на треугольные тосты с маслом, еще горячие вареные яйца. Она не завтракала и не обедала накануне, и ей неприятно было смотреть на еду сейчас.
