В середине десятых мы решили провести знаковую вечеринку, которая удачно совпала с двадцатилетием выхода Михеича из тюрьмы. Тщательно воссоздали эстетику 1980-х: массивные барельефы с Ильичом, мороженщики в белых костюмах, гигантский олимпийский медведь, плакаты «СВЯЗЬ СССР», «Служу Советскому Союзу», даже поставили в центре зала потрёпанный «Запорожец». В кафе-столовой «Алые паруса», которую за один день привёз сюда Старый, сновали туда-сюда официантки, одетые будто со швейной фабрики «Большевичка». В общем, стандартный унылый позднесоветский застой.
Компания подобралась разношёрстная, но по тому, как они смотрели на меня, как жали мне руку, я понял, что мы уже приобрели некоторую известность и в Москве.
– Поздравляю тебя, старый жидодорожник, добился-таки своего, – добродушно поприветствовал Президента генеральный директор Центрального банка.
Я старался убедить себя, что это моя реальность, в фальшивых (и не очень) улыбках, в том, что все вокруг пританцовывают, в дорогих костюмах, шутках, смехе. Я – часть всего этого.
Ко мне подошёл Старый, с энтузиазмом потирая руки:
– Как тебе?
– Лютый треш и галимая антисоветчина!
Старый замолчал. Я хлопнул его по плечу:
– Шучу. Очень нравится!
Наши дети столпились в центре зала и верещали. Это была минута их славы – московские таблоиды суетливо окружили их плотным кольцом.
Полина фоткается на фоне плаката с её отцом, выставляет на камеру то одно плечо, то другое:
– Как вам быть дочерью богатого человека?
– Я ни о чем не жалею.
Некоторые гости обернулись на неё с улыбкой, а она послала им воздушный поцелуй. От корреспондентов сыпались вопросы:
– Каково, когда тебя называют золотой молодёжью? Дочь Президента ведёт довольно откровенный телеграм-канал, почему вы так не делаете?
– У меня другие приоритеты, – отвечает Полина.
– Что опять про канал? Снова слили мои фотки? – недовольно спрашивает Саша, и охранник в паре метров от неё угрожающе покачивается.
Сашка – настоящий ветеран гламура, хапнула липкого внимания ещё пару лет назад.
– Почему вы всё ещё не замужем, Александра? По словам сына экс-сенатора Чечни, многие богатые наследники мечтают быть женихами такой эффектной девушки, как вы.
– Меня папа не отпускает, – то ли шутит, то ли правду говорит, непонятно.
За «нашим столом» сидит подавленный Классик, перебирает тонкими пальцами по столу. Рядом с ним глазами стреляет его «племянник», тот самый, у которого сестра погибла в нашем торговом центре. Зачем вводить в компанию приблуда? Своих-то не счесть, а они ещё и с чужими носятся. Тем более, чужие пацанята никогда не станут своими. Будут умнее, талантливее своих, сильнее, а своими не станут.
– Ну, как ты? – подошел я к Классику и хлопнул его по плечу. – Выглядишь не очень.
– На самом деле я уже в терминальной стадии.
«Племянник» опасливо глянул на меня и быстро скрылся из виду. Понятливый.
– Я тоже. А у тебя что?
– Теперь я одинокий гормон.
– Неужели Рудольфовна ушла от тебя?
– Эх, да причём тут она?! От жены избавиться сложно, практически невозможно, – махнул он рукой. – Девушка любимая меня бросила, кажется, я перестал быть конкурентоспособным. Покрылся плесенью и пустил побеги, понял, что жизнь устаканилась и значительных перемен больше не будет. Понял и внезапно погрустнел. Хотя у меня три положительных черты: я не курю, я не пью, я не педераст… и всё равно, никому больше не нужен. Никому на хрен не нужен.
Он был неправ, но неправоту свою доказывал так искренне, что у меня к нему всколыхнулась давно забытая дружеская симпатия.
– Глупости, Антон Павлович, мы ещё ого-го! Смотри, тут тёлочки, как из сказки.
Классик поднял голову, осмотрелся и внезапно оживился:
– Ой, гляди, видишь, там девушка? Выше талии она голая, – а… нет, нет, – он сник, – показалось.
Рядом с нами фоткали друг друга Сашка с Полиной, к дочери Президента пристал мой знакомый банкир:
– Твой отец – настоящая легенда, построить такую корпорацию с нуля.
– Да, невероятно.
– Вот я слышал, что Сорос передал управление своей бизнес-империей сыну, а вы чем занимаетесь, молодёжь?
– Была бы я сыном Сороса, я бы тоже была молодец, – ответила она с ноткой агрессии.
Я угадал в ней оппозицию к своему отцу и решил спасти её хотя бы от банкира.
– Спасибо, Дмитрий, – поблагодарила она меня.
– Не нравится это давление?
– Безжалостное какое-то.
Я решил поделиться с ней россыпью мудрости:
– Сашка, твоё происхождение поможет приоткрыть двери, но не войти внутрь.
– Не хочу я никуда входить. Почему вы решили со мной поговорить?
Я растерялся, сказал, что мне хотелось бы хоть иногда их понимать.
– Это уж точно, нам вас тоже хочется понять. У вас так мозги устроены, что… Меня никогда не воспринимают всерьёз. Дочь президента, дочь президента… Всё время ловишь на себе такие взгляды, будто вся извазюкалась в дерьме.
Где-то я даже её понимал. Хотел бы я увидеть их мир, втянуться в него, освоить новые правила, субстантивировать, но они на совершенно другом уровне. Я всё ещё не решил, они лучше или хуже нас.
Она посмотрела за моё плечо и окликнула Классика:
– Как вы себя чувствуете?
– Все нормально, спасибо, – ответил он.
– Антон Павлович, – начала Сашка и задумалась… – Антон Павлович, – повторила она… – знаете, что… На самом деле вы же хотите сказать: «Здесь просто невыносимо, я знаю, где лучше, но не могу туда пойти».
Он внимательно посмотрел на неё: её глаза в ответ ярко вспыхнули.
– Именно это я и хотел сказать.
– Мне кажется, мы с вами родственные души, – она подмигнула.
Ещё несколько лет назад её лесть прозвучала бы фальшиво, но теперь она повзрослела достаточно, чтобы это выглядело искренним женским признанием. За стол уселись Президент с Бульдом и Михеичем, оборвав их уже было протянувшуюся ниточку взаимопонимания:
– Никто не видел моего сына? – спросил Михеич.
– Я тут, пап, – подбежал к нему Артём и смущённо добавил. – В туалете был.
– Сейчас папка даст тебе самый важный в жизни совет, – громогласно заявил Михеич. – Можно один раз помыть писю и тогда каждый раз не надо мыть руки. Сэкономишь кучу времени!
Он рассмеялся под аккомпанемент остальных и застучал ручищами по столу, Артём неуверенно заулыбался.
– А можно я тост скажу? – громко сказала Сашка.
Все вокруг замолчали и удивлённо посмотрели на Сашу, которая ещё ни разу на моей памяти не говорила публично. Она встала, не очень изящно опираясь на спинку стула. Напитками заведовала барменша. Я отмахнулся от шампанского и попросил стакан чистого виски.
– Я плохо говорю, но в такой день очень уж хочется. Я горжусь своим отцом, горжусь очень сильно, и все это знают, наверное, но вы не знаете, как много значат его друзья и партнёры для меня. Я вас всех знаю с детства, почти всех – очень хорошо, и каждый запомнился мне чем-то. Вот, например Лев Юрьевич, – она показала рукой на Старого, и он одобрительно ей улыбнулся. – Хотите – верьте, хотите – нет, но я до сих пор помню, как он усаживал на плечи трехлетнюю меня, и мы носились по лужайкам там ещё, в Питере, на старой даче в Разливе. Михеич, вот, он мне друг настоящий, воспоминания о нём касаются уже более зрелого возраста, но как вы меня выручили, когда я… ну, понимаете…
Михеич добродушно подмигнул и поднял стакан. Я заметил, что чем ближе к пятидесятилетнему юбилею, тем чаще он стал примерять на себя роль добросердечного патриарха, оставившего позади криминальное прошлое. Его выдавали лишь шуточки, с которыми он, по-видимому, ничего не мог поделать. Новый образ ему шёл, но при малейшем напряжении он терял его и становился таким же, каким был в 90-е: хитрым, жёстким и безнравственным.
Саша тем временем добралась и до Бульда:
– А вот с Аркадием произошла вообще смешная история. Это был один из его дней рождения, и я выпила, Аркадий тоже уже был, ну, очень… весёлый. Он подошёл ко мне, схватил за руки и сказал: «Саш, я давно тебе хотел сказать. Ты такая…» А потом его кто-то отвлёк, он мои руки бросил, и я до сих пор не знаю, что там имелось в виду дальше. Иногда, когда у меня хорошее настроение, я думаю, что он, может, хотел сказать: «Ты такая красивая» или «Ты такая классная». Когда плохое, я думаю, что продолжение, скорее всего, не очень лестное. А может, он вообще имел в виду что-то нейтральное типа: «Ты такая быстрая, метнись, может, за коньячком».
– Ты права, я этот эпизод совершенно не помню, но в любом случае это было что-то восторженное, уж будь уверена!
– Спасибо, я надеялась на это. А наш Классик ярко запомнился мне где-то в две тысячи шестом году. Мы с Катей и Толей только пробовали себя в качестве взрослых, сидели у вас за кухонным столом, курили мамины «Давидофф» и болтали, нам было лет по шестнадцать. А потом увидели коньяк, коллекционный какой-то, Толька рассказал, как ужасно вы гордитесь этим коньяком. Мы открыли бутылку, сделали по маленькому глотку и обплевались, вкуса у нас, понятное дело, было мало. Тут нет бы нам аккуратненько закрыть пробку и поставить всё на место, но мы зачем-то стали выливать коньяк в раковину.
На этом моменте в глазах Классика появилась беспомощная пустота.
– Когда полбутылки вылили, я вдруг спохватилась и решила, что ситуацию ещё можно исправить, если добавить в оставшуюся жидкость крепкого чая с яблочным соком, чтобы цвет, хоть чуток, сравнялся. Мы провернули это дело быстро и спрятали бутылку подальше. Пару недель тряслись, конечно, но время шло, ничего не происходило. И вот наступил Новый год! Все приехали, уселись за стол, Антон Павлович скрывается из виду, а потом возвращается, держа в руках эту самую бутылку. Толька охает, пока вы с гордостью демонстрируете её и рассказываете, что ей пятьдесят лет, её вам подарил какой-то депутат, которому тоже пятьдесят лет. Мы в это время сидим, не шелохнувшись, за детским столом и переглядываемся. Лица у нас вытянулись, а Толя всё порывался выбежать в ночь, чтобы никогда не возвращаться. В этот момент бутылка делает «чпоньк», вы наливаете первую порцию и отдаёте её Михеичу. Он отпивает и, надо отдать ему должное, ничего не говорит. Вы наливаете себе, делаете глоток и пристально смотрите прямо мне в глаза. Я поднимаю руки со сложенными ладонями вверх и трясу ими. Тогда вы стойко проглотили всё содержимое и быстро убрали бутылку со стола.
– Так ты герой молодёжи, оказывается! – Бульд хлопнул Классика по плечу, тот грустно усмехнулся.
– Саша, я этой истории не знал, – сказал Президент.
– Никто не знал, – весело ответила она. – Сейчас уже можно признаться. Спасибо вам, Антон Павлович!
– Пожалуйста, Саша. Но, к твоему сведению, это была значительная потеря…
– Извините, пожалуйста. В общем, я заканчиваю свой детский и наивный тост. Давайте выпьем за всех вас, вы все для меня как крёстные отцы!
Когда все чокались, она так выразительно глянула на Классика, что я подумал: «Видимо, его она крёстным отцом не считает».
