Вот к Наумову Аня пойдет — уже сегодня пойдет. Он предал ее, оставив одну в этом мире; оставив наедине с Судьбой в не равном, но вынужденном противостоянии. Но Аня уже решила, дала клятву проливая свою кровь, что не уйдет просто так и не будет смирно дожидаться все новых напастей со стороны Судьбы; не будет, толкаемая ею, ступать босыми ногами на острые камни. Да, ей придется идти — она это знает, но отныне за каждый этот шаг будет мстить, вновь и вновь. Аня еще станцует свой макабр, спляшет на костях с мертвецами, только не как Наумов — не на своих костях. Аня еще сравняется с Судьбой, станет равной непоколебимой Смерти, и в ту же минуту посмотрит на бледную ухмыляющуюся Луну — маску Судьбы — и скажет: «Смотри! Не узнаешь? — посмеется Аня. — Это же я — твоя дрянь, твоя скверна! Смотри, что я сделала!»
Да, она еще посмеется — настанет время и Аня отомстит за все. Почему она кому-то должна оставлять шанс, если ее саму, с самого рождения лишили его: породили в скверне не дав возможности выбора? Зачем ей кого-то жалеть? Аню ли кто пожалел; по-настоящему пожалел, как надо: дал шанс, облегчил жизнь, размыл границы противоречий, или избавил от непосильного груза на ее худеньких плечиках? Никого Аня не будет беречь, и если необходимо, то взберется на холодные, бледные тела кого угодно, даже Ленки, чтобы получше разглядеть Луну! Она непременно встанет во весь рост, и станцует, чтобы сама Судьба и Смерть видели как может Аня; как смертная дрянь и скверна может стать равной им — могучим и вечным.
Норд, только Норд достоин на бестревожный сон.
Позади Ани послышался продолжительный, жалостливый стон. Вера Ивановна часто стонет, когда ей снятся сны, особенно если выпьет. Как-то она проговорилась с пьяну, что по ночам постоянно убегает от каких-то человекоподобных крыс. «Очень страшно, — говорила она, — если они меня догоняют, то начинают живьем пожирать. Чавкают гады, смеются, и даже шутить успевают между собой.»
Вера Ивановна застонала громче, продолжительнее и еще жалостнее, произнесла что-то невнятное и замолкла. Раньше у Ани от этого замирало сердце и тряслись пальцы на руках. Сейчас ничего. Все ничего, если Норду спокойно. Раздавшийся стон перешел в слабый крик, и не успев начаться, прекратился. За спиной Ани заскрежетали пружины кровати.
— Яна? — раздался слабый голос. — Это ты? — разглядывала она спину Ани.
— Она самая, Вера Ивановна, — не оборачиваясь ответила Воскресенская.
С минут пять обе молчали. Аня все смотрела в окно, а Вера Ивановна что-то вспоминала, глядя в потолок.
— Спасибо, Яночка, — сказала она. — Ты ведь все расставила? Спасибо тебе. Иди домой.
— Я и в магазин еще не ходила, Вера Ивановна. Вы ведь только проснулись. Крысы? — обернулась она.
— Какие крысы? — удивилась она. — Так ты сходишь? Сейчас, милая, я тебе денежек дам, — медленно вставала Вера Ивановна. — Ты как раз вовремя. У меня все закончилось. Что бы я без тебя делала, Яночка. Как, и полы вымыла? А, нет, ну и не надо. Нормальные полы. Я ведь такая одинокая, сама видишь. Держи, милая, и бутылочку возьми, а лучше две. Я ведь так, потихоньку.
3
Город как зажат в тиски между изживающим у уже покоящимся. С противоположной стороны от всех этих заброшенных, словно осыпающихся на землю домиков, как жилище Веры Ивановны, находится кладбище; кладбище, которое больше самого города. Когда Аня проходила по его дорожкам между каменными надгробьями, оградами и крестами, среди множества заброшенных могил, ей казалось, что и мертвых здесь больше, чем во всем городе живых.
Это место поглощает, пожирает и расширяется. Оно, не останавливаясь, затянуло жуткую песню, которую не услышать ушами. Песня врезается в душу холодными мотивами, манящими припевами и куплетами, а мелодия ее отвращает и завораживает. Тянется песня по миру, по всей земле, как по океану разносятся чарующие голоса свирепых красавиц Сирен.
«Наумов Олег Анатольевич: 03.02.2003 — 17.04.2018» — написано на черном каменном надгробие поросшей могилы, где нет ограды. Аня всегда садилась у надгробия на траву и молчала обняв свои колени, о чем-то долго думала, а потом вставала и уходила. Возможно, всякий раз она так разговаривала с Наумовым, но сегодня этого не достаточно. Надо, чтобы не только он слышал ее — наверняка слышал, — но пусть каждый здесь лежащий узнает, каков сосед среди них.
