— Сама я не говорю, что следую ему! — не дала договорить Аня. — А ты говоришь. Потому ты лицемер и козел конченый. И скажи мне, что я не права. Урод членистоногий! — Закончила она и пошла доедать бутерброд, но развернувшись, вернулась к радиоприемнику и прибавила звук.
1
Уже проснувшись, Аня не хотела вставать. Вчера она легла очень поздно — в пятом часу, а теперь по вине яркого утреннего солнца проснулась рано. Свет беспрепятственно проникал через не зашторенное окно. Простыня не помогала — просвечивала, образовав на себе большое белое светлое пятно, которое слепит сонные глаза Ани. И жарко; сегодня утром душно. Но это ничего — больше всего раздражал свет. «Вот надо было тебе раздвинуть шторы!» — ворчала про себя Аня.
Отвернувшись к стене и зажмурив глаза, Аня прислушалась. Сегодня суббота, часов уже десять, если не больше. Всегда к этому времени во все обороты работала стиральная машина, но сейчас тишина. Благодатная тишина. Можно… Нет, нужно еще хотя-бы часа три поспать.
И духота, и яркое солнце, выглядывающего в окно — не помеха, когда тишина. В тишине, закрыв глаза, сознание медленно и тем приятно, даже как-то ласково уплывает и растворяется вдали. Конечности плавно тяжелеют, а мускулы напряженного лица Ани расслабляются; дыхание становится глубоким, ровным и плавными, и в глазах начинают проявляться слабо различимые образы, предвкушающие сладкий сон.
Веки вздрогнули, ресницы разомкнулись, а в сузившиеся зрачки врезался надоедливый свет, отраженный от стены. Раздалась мелодия телефонного звонка. Аня что-то тихо пробурчала, сама не поняв что, но продолжала лежать неподвижно, глядя на стену усталым и порядком уже злым взглядом. Она неподвижно лежала и ждала, когда звонок сорвется, но мелодия все играла, и как на зло, становилась громче.
Громко выругавшись в три неприличных слова, Воскресенская перевернулась на другой бок. Звонила Ленка. Она подняла трубку, рявкнула, что спит и не слушая ответа бросила телефон на тумбу. Раздраженная, уже обозлившаяся за свое испорченное драгоценное утро точно также, как она злилась на всех тех, кто посмел испортить нечто драгоценное ее — Ани — несоизмеримо более ценное, чем их — «уродов», тяжело перевернулась обратно и опрокинула голову на подушку.
Только она почувствовала прилив блаженно сна, как вновь раздалась мелодия звонка. Пока Аня переминалась с одного бока на другой, скороговоркой обрушила на весь мир уйму браных слов. Подняв телефон, она точно также, первым делом обронила на голову звонящего другие, но не менее обидные слова.
— Прости… — виновато проскрежетал заплаканный голос Лены.
— Я же сказала, что сплю! — грубо, с расстановкой сказала Аня.
— Но мне очень надо. Очень надо встретиться.
— Иди, куклу купи и в нее хныч, а от меня отстань, — сказала она и уже собралась бросить телефон на тумбочку.
— Ну Аня! — умоляюще вытянула Лена.
— Вот ты… Вечером на крыше! Поняла? — и снова собралась бросить телефон на тумбу.
— Нет! Нет! — послышались крики в динамике. — Я не выдержку до вечера. Сейчас. И не на крыше!
— Заткнись, дура! — нервно вырвалось у Ани. — Через час в кофейне, и деньги с собой возьми. Побольше возьми. Сопля безмозглая! — и кинула телефон на тумбочку, по поверхности которой он, проскользнув, слетел на пол.
Мама спала. Вчера рано легла, но все еще спала. Пришла она разбитая, уставшая, и совсем без лица, какая все чаще приходит с работы. Но Аню это не волновала — все люди болеют. Сама она зимой такое подхватила! Жар, температура под сорок, суставы ломит, а мозг как расплавленный свинец — переливается от стенки к стенке черепа. Одним днем, в бреду сильного жара, Аня лежа в постели, вся в поту и с пожелтевших лицом, стала слабой рукой писать свой некролог — до сих пор где-то лежит. Она даже сделала пометку, а какую газету его отправить. Примечательно, что добавила, как-бы завещая: похоронить ее вместе с никому не известным Нордом, «вывалив в могилу всю мою писанину. И не читать! Никому не читать!» — несколько раз подчеркнула она.
Ничего страшного, что мать болеет. Ходит — значит не все так плохо. Аня то и поднимаясь с постели, чтобы заварить себе сладкий чай и прихватить конфет к нему, каждой раз боялась, что свалится по дороге на кухню — подвернет ногу или расшибет голову. Она вообще с утра до вечера одна была дома и никто ее не успокаивал, когда в бреду мерещилось, что вселенная сужается и вот-вот раздавит ее своими границами; что руки и ноги вместе с ее телом деревенеют и каждую секунду становятся все тверже. Было очень страшно, а никого нет!
